Необыкновенный студент

Ранняя проза

Александр Карасёв

Mosquito Languages & Communications. Graz, Osterreich, 2015.

http://mosquitointernational.wordpress.com

© Aлександр Карасёв 2015

http://alexandrkarasev.wordpress.com

LCCN 2008170837
VIAF 9674431

Сборник ранней прозы Александра Карасёва.

СОДЕРЖАНИЕ

Рассказы……………………………………………..

Своя позиция………………………………………..
Необыкновенный студент……………………………….
Звёздный час Луноходова………………………………
Хорошо быть Захаровым………………………………..
Квизин……………………………………………..
Как туберкулёз погубил Петра Романовича………………..
Дорога сворачивала…………………………………..
Рассказ деда Мити о войне…………………………….
Кто такие шмаравозники?………………………………
Марш Егерского полка…………………………………
Разговор из будущего…………………………………
Одноклассник………………………………………..
Зая………………………………………………..
Маргарита…………………………………………..
Серая ночь………………………………………….

Детские сказки-страшилки, тост………………………….

Чёрный волшебник…………………………………….
Красный палач……………………………………….
Тост……………………………………………….

Примечания издателя……………………………………

РАССКАЗЫ

СВОЯ ПОЗИЦИЯ

1

В армии командиры любят дисциплинированных солдат и сержантов, а не тех, которым десять раз надо объяснить, где лежит бревно, и двадцать – почему именно он должен это бревно нести.
Однажды, когда снежок в наваленных белых возвышенностях плавило весеннее солнышко и часть пришла с обеда, я, чтобы завязать дембельский жирок, расположился на кровати, вальяжно подставив под сапоги табурет. Окно было раскрыто, и весёлый воздух, выдувая казарменную слежатину, навевал приятные мысли… Но только я успел расслабиться, поёживаясь от наслаждения, как краем уха начал ощущать свою фамилию.
Я насторожился, потому что не ходил в отличниках Бэ и ПэПэ* и не ждал поощрений, нехотя кликнул чижа**: пойди, мол, узнай, и получил информацию о том, что я, младший сержант Киселёв, должен срочно заступить посыльным по штабу части. С ума сойти! Это с обязанностью убирать офицерский туалет! С такой несправедливостью я не мог согласиться – я был по званию младший сержант, а по сроку службы, что намного важнее, старый, то есть я отслужил уже полтора года. И мне пришлось встать и отправиться к инициаторам мерзопакостных армейских деяний.
Старший лейтенант Ряскин, нервозный хлюст из карьеристов, мне пытался объяснить, что не хватает рядовых и дневальными в наряд приходится ставить сержантов. Это ему не удавалось, как Ряскин ни пыжился и ни брызгал слюной. Почему дежурным по штабу при этом назначался младший сержант Лебедев со сроком службы полгода, я не спрашивал, а упор в своих возражениях делал на положения устава, не предусматривающие заступление сержантов дневальными, а тем более, посыльными. Здесь я проявил себя твёрдым уставником. Вообще, я уважал эту нужную книгу и многое из неё успел вычитать к тому времени.
Спор проистекал на территории штаба, на первом этаже, эмоционально, и командир части приоткрыл дверь и пробасил сипло:
– Оба мне сюда зайдите!
– Он отказ… – начал лепетать Ряскин.
Шматов поднялся, молча подошёл к книжному шкафу и взял устав, – шкаф затрепетал, как старший лейтенант Ряскин.
В присутствии нашего командира трепетало всё. Он только, бывало, возжелает поднять грузное подполковничье тело на второй этаж, как всё в расположении уже приходит в движение: «Шматов, Шматов…» – судорожно проносилось по укромным закуткам, каптёрке и ленкомнате. Эффект был, наверное, как от: «Немцы! Обходят!..» – во время войны.
Привыкший к такому ужасающему влиянию на окружающих своей личности, Шматов пристально посмотрел на совершенно свободно себя державшего младшего сержанта (на меня иногда находила наглость) и обнаружил явное неуважение к Вооруженным Силам, ракетным войскам стратегического назначения и к нему лично. Шматов выпучил бычьи глаза и дико заорал на Ряскина, которого вообще затрясло вместе со шкафом.
– Лейтенант!!! Не видите у своего носа!! Целый день спите! Задницу наели! На губу этого урода!! Разжаловать!!! И в наряд на сортиры каждый день!! А то сам будешь у меня очки драить!..

2

На гауптвахте встретили меня радушно, как старого доброго знакомого, отобрали ремень, оторвали лычки, хоть я и оставался ещё младшим сержантом. Мест в сержантской камере не оказалось, и проще было из меня сделать рядового, чем досрочно выпустить зарвавшегося служаку, какого-нибудь гвардии авиатора из вертолётной эскадрильи.
Трудно было попасть на губу простому смертному солдату. Это было своего рода элитное заведение для отборных разгильдяев, людей, уважаемых солдатской серой массой, – одно на весь огромный гарнизон. Но так я разозлил Шматова, что старшина отдал за то, чтобы меня посадили на трое суток, пакет мыла и пообещал ещё к моему освобождению привезти досок. Тогда я без задней мысли отнёсся к этому обещанию.
Потом, по окончании трёх суток, за отсутствие досок мне набавляли ещё…
Выведут на построение, а там каждый раз называют срок:
– Кошкельдиев!
– Е (они плохо русские буквы выговаривают).
– Трое суток ареста за самовольное оставление части.
– Киселёв!
– Я.
– Трое суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию. (Ничего себе старший – подполковник целый, как будто это я его сортир заставлял убирать.)
И так вот истекают третьи сутки, я уже весь настроившийся выйти на «свободу», мне говорят:
– Пять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.
Как будто это я виноват в том, что прапорщик доски не везёт.
Через два дня, на третий:
– Десять суток ареста за неуважительное отношение к старшему по воинскому званию.
Я уже стал подумывать и свыкаться с мыслью, что мне с такой динамикой срока до дембеля сидеть придётся: досок-то у старшины не было. Хорошо, что потом два придурка из нашей части на машине за водкой в посёлок поехали и перевернулись, и одного из них – водилу Короля – на меня поменяли, чтобы место не терять.

3

Бывают гауптвахты с ужасным, бесчеловечным режимом. Например, в книге одного предателя не предателя, но человека, по всему видно, повидавшего, описывается киевская гауптвахта. Я первые полгода служил недалеко от Киева, в учебке «Остёр», и наслышан был об этой киче… Не приведи, как говорится… – концлагерь истый… Там, рассказывали, по двору нужно было ходить кругом, по команде падать, отжиматься и получать удары сапогом от десантников, в камерах там арестованные коченели от холода.
А на гауптвахте нашего гарнизона было очень спокойно и хорошо проходить исправление – в камере, наоборот, было жарко, как в сушилке.
Старшим камеры всегда назначали нашего ракетчика. Считалось, что ракетчики интеллигенты и знают математику. Как будто солдаты ракетных войск в свободное от караулов, нарядов и дежурств время делают расчёты, чтобы точно попасть ракетой в Лос-Анджелес, а не смазать по Сан-Франциско. Это шутка, конечно, такая ходила, – просто начгуб был тоже с пушками в петлицах и нам благоволил.
Через своего старшего все выгодные работы доставались нам. Поутру мы, например, всегда разгружали молочные изделия, пили потом в камере кефир, а иногда даже пепси-колу. Делились, конечно, и со стройбатом, и с летунами, и даже с вэвэшниками, – они лагерь неподалёку охраняли общего режима, и вражда с ними была страшная; хорошо, что у них своих хватало «нарушителей», и на кичу их вертухаи в караул не заступали.
Предположение Шматова о том, что туалет я буду выдраивать не в штабе, а на губе, не подтвердилось. Этой работой обычно занимались шнуры из непривилегированных родов войск, а из старых – разве что чуханы зачморённые (один у нас сидел – ночью по карманам шарил – бедолага). Но вообще Шматов мыслил реально, он человек был широкого ума, его фуражка имела самый большой в дивизии номер, – откуда он мог знать такие несущественные для службы войск тонкости?
Ещё такая была разновидность солдат редкая – музыканты. Сидел у нас один. С красными погонами, но с лирами, а не «капустой»*** в петлицах. Весёлый был парень и здоровый, в спецназе бы мог по виду служить, но он умел играть на каком-то инструменте – на барабане или на флейте – и попал в оркестр. Очень он любил с азиатами разговаривать и всегда на их языке, с акцентом:
– Абдурахман, твая мая понимай?.. Нравится армия?.. Харашо, а?.. Тепло… Старшина добрый – рана будил, Абдурахман кушал…
Те мотали головой: плохо в армии, мол, очень, дома хорошо. А мы смеялись от души. С серьёзным таким видом, помню, говорит:
– Армия – это стадо баран… И Абдурахман баран?..

4

Кормили на губе тоже хорошо, намного лучше, чем в дивизии, правда тарелки и ложки плохо шнуры вымывали (старательных духов и чижей не было на губе фактически), и есть было неприятно.
Курить не разрешалось в камере, но курил я в срок наказания больше обычного – по крайней мере, в полтора раза. Каждый день мы выезжали на работу, там через гражданских покупали сигареты и проносили в камеру. Как нас ни шмонали (особенно краснопогонники усердствовали – пехота, когда их караул был), наши молодые лёгкие регулярно наполнялись ароматным табачным дымом.
Правда, скуривать приходилось сигарету полностью, чтобы не оставалось бычка: на иголку окурочек накалывали и тянули губами почти пламень. Чего там только не выдумали. На нарах, то есть пристёгивающихся к стене щитах, у нас было вырезано шахматное польце, мы играли в миниатюрные шашки из хлеба (для изготовления чёрных шашечек в хлебный мякиш замешивался сигаретный пепел), были у нас и кубики с точками, и даже карты – отрезанные пополам для компактности полколоды.
Но в карты было очень опасно играть – всей камере могли намотать по двое лишних суток, а старшему наверняка впаивали десятку. Любая щель, любая чуть заметная дырочка в стене использовалась как тайник для всех незаконных предметов. Особенно вэвэшники были этого дела умельцы и конспираторы (куда там Ленину с его примитивными молочными чернилами).
Вечером после шмона мы спокойно проводили время в камере: играли, курили и просто беседовали, обмениваясь разгильдяйским опытом различных родов войск. Больше всех мне стройбатовцы понравились – лихие ребята. Они себя гордо называли на голливудский манер вэстэрами, от ВэСтр – военный строитель, значит. У них можно было на трое суток из части слинять, и никто не замечал этого. Не как в РВСН: часть, с понтом, постоянной боевой готовности: шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству. Хотя и у нас части разные были. Полк мобильных ракет «Тополь» на шестнадцатой площадке как-то по боевой тревоге в течение дня собирался – к обеду шнуры поподтягивались из самохода, к вечеру – старые с офицерами подошли.
Никакие нормативы нашей армии не нужны с такой мобильностью, мы пока доберёмся до их выполнения, американцы три запуска успеют произвести. Но зато Советская армия была сильна своей непредсказуемостью: «Кто на красную кнопку сапог поставил?!»
Несмотря на динамику моего срока, прошёл он быстро.
В армии нетрудно сидеть в заключении, – армия сама заключение. Да ещё какое! В дисбате, говорят, совсем плохо. Здесь, наверное, как общий режим со строгачём соотношение.
Как-то к нам в дивизию из лагеря вэвэшный офицер приезжал. Согнали всех серо-бурошинельных в клуб. И он лекцию проводил просветительную. Рассказывал, как зэки у них на зоне отбывают наказание.
Цель этой беседы была – застращать нас ужасами лагерных порядков. В дивизии тогда повысилась преступность, злоумышленники из солдат роты охраны ночью взломали чепок, а в инженерно-сапёрном батальоне одного чижа забили насмерть. Получилось же наоборот – как реклама. И кино зэкам регулярно показывают, и в рационе овощи, и работы интересные, и специальность получить можно. Не зря на губе стройбатовец, отсидевший до службы, говорил, что на зоне лучше, чем в армии, – в армии беспредельней.

***
Старшина появился неожиданно. Сначала Короля завели, потом меня вывели. Отдали обратно ремень. Начгуб хотел мне не мой, дерматиновый, подсунуть – ловкач. Но я и тут отстоял свою позицию и получил кожаный ремень, правда не свой, а более старый. Они там, в сейфе, всех арестованных вместе, как сплетённые в клубок змеи, находились. Где там было мой отыскать – невозможно.

2003

* Отличник боевой и политической подготовки (в Советской армии).
** Чиж – солдат, отслуживший полгода.
*** Общевойсковая эмблема (звезда в венке).

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ СТУДЕНТ

… – Я был счастлив на войне!.. Вам никогда не понять этого… Всё спокойно, голубое небо, солнце… Загораешь, а бойчишки роют… А душа-то знает… Она всё знает… Она чувствует… Это кайф… Идёшь в колонне, и сидит игла, глубоко где-то – в каждую секунду рванёт… И хорошо, если не разлетишься в клочья… а просто вмажет… в обочину… А пули когда свистят над ухом… Чувство, я вам скажу… Да вообще… смерть штука тонкая. Вот какого хрена мы бухаем, курим эту гадость?.. Приближаем смерть… Но очень медленно… И кайф медленный…
Рассудки волокло туманом. На столах опрокидывались чашки с водкой. Мы отмечали сессию, и Юра Белов учил нас жизни. Бывший офицер, он комиссовался из армии и с какого-то прибабаха попёрся на очное отделение истфака лет в двадцать пять – нам всем было по семнадцать-восемнадцать.
Этот необыкновенный студент носил костюмы, бесцветную шевелюру располагал выгодно скрывая плешь, прихрамывал от тяжёлого ранения – но как-то лихо, с выправкой… Не красавец в общем-то… С лицом хоть и голливудских суровых форм, но помятым оспинами – довольно невзрачным… А девки за ним бегали…
К страданиям женской души Юра относился безразлично. Больше его интересовали ноги и другие выразительные места. Попал он в настоящий цветник, и не терялся.
Конечно, выпивал Белов не по-детски. И если напивался, то вдребезги, с разгулом. Тогда он крушил всё, что попадалось под руку в общежитии: от дверных стёкол до студентов-полицейских. Эти парни в наивных камуфляжах не сразу догадались подружиться с шумным жильцом. Зато потом студекопы настолько прониклись симпатией к Белову (удар-то у него хлёсткий был, на солдатиках отлаженный), что стали Юре всячески оказывать внимание и даже предупреждать о милицейских рейдах.
На дворе стояла эпоха терроризма – на фоне нарушения режима регистрации и пьянства. А с пьянством, понятно, бороться легче, чем с терроризмом, – так же бесполезно, но прибыльно и неопасно.
Белов плевал на рейды… «Сержант! Выйди и зайди как положено!» – ревел он на тружеников правопорядка… С ментами такие штуки не проходят, у ментов лица кирпичом, осенённые законностью, это тебе не полиция нравов для студентов: Юру забирали на ночь в уютную камеру, к бомжам и пропившимся аспирантам.
О приводах в милицию не всегда сообщали в университет, но и без того жалобы на Белова сыпались отовсюду, и по самым разным поводам. Ректор приходил в отчаянье – мало у него своих проблем? – и вызывал Белова для отчисления.
«На ковёр» наш герой входил в орденах и медалях. Строгий ректор спускал пар, постепенно умилялся от боевых наград, вспоминал военное детство и голодные годы, однако на втором курсе Белова всё же отчислил за беременность первокурсницы.
Мама закатывала скандал, незадачливая невеста строила растерянные глазки и всхлипывала, – но жениться Белов отказался наотрез… Хватит… Он уже ставил подобный жизненный опыт. Да и не может он жениться на всём филологическом факультете (девочка была оттуда)… Короче, свободу на высшее образование Юра менять не согласился ни в какую. Ему к тому времени и самому надоел скучный университет, а ректору, несмотря на трудное детство, надоели боевые награды – сколько можно их лицезреть, в конце-то концов!
А учился Белов совсем неплохо.
Экзамен. Накал страстей. Все в толстые книжки уткнулись от страха (вот уж действительно бесполезное занятие – перед смертью не надышишься). В самый разгар заявляется Юра:
– Что главное при сдаче экзамена? – Здесь он ехидно держит паузу и расстреливает группу взглядом. – При сдаче экзамена главное – не забыть зачётку!
И дверь на себя без очереди, с видом, как будто он пришёл не сдавать экзамен, а принимать.
Я по мальчишеской наивности, а скорее из зависти, видел в нём везучего дурака. До тех пор, пока не оказался с Беловым на зачёте за одной партой.
Зачёт по русской культуре принимал профессор Минц. Старый коммунист, совершенно непробиваемый жалобами девушек на увеличение живота. Парней Минц вообще ненавидел. О взятке не могло быть и речи.
Когда уже полгруппы понуро рассматривало дырку от бублика вместо записи «зачтено», Белов вошёл в аудиторию в своём самом парадном кремовом костюме и в галстуке с золочёной булавкой. Вообще он одевался крайне элегантно (не столько дорого, а именно элегантно), особенно в дни экзаменов и трудных зачётов – по принципу «экзамен для меня всегда праздник».
Сначала Белов рассказал всё, что знал о «Повести временных лет». А знал он, что таковая была и являлась первой русской летописью. Но Юра вывел эту мысль на оперативный простор, вплоть до корпения бедных писцов под страхом смерти в монастырях.
Я слушал, и мрачные кельи с монахами, гробящими зрение для русской истории, стояли у меня перед глазами.
– А в каком веке появилась «Повесть временных лет»?
Белов ничуть не смутился:
– В десятом.
Сморщенные глазки Минца широко открылись. (Этот преподаватель никогда не говорил: «Неправильно». Только слушал, задавал вопрос, а потом оценивал.)
– А письменность на Руси в каком столетии возникла… кхе-кхе?
– Тоже в десятом.
По новейшей концепции Белова получалось, что русичи, едва научившись писать, тут же задумались о потомках и засели за летопись, не жалея сил под руководством Нестора.
Вторым вопросом у Белова значилось древнерусское зодчество. Кто-то ему подсунул шпору с неразборчивым девичьим почерком и сокращениями. И он начал живописать зодчество…
– Что это за закомарники? – не выдержал удивлённый профессор. За пятьдесят лет карьеры он услышал новый научный термин. (А речь шла о закомарах – это такие полукруглые завершения стен под сводами храма, просто Белов так разобрал «закомар.» в шпоре.)
– Может, накомарники? – брюзжит Минц.
– Может, и накомарники. – В шпоре-то неразборчиво написано.
– А может, это от комаров?
– Может, и от комаров. – Юра допускал такой вариант применения неизвестного элемента зодчества – почему бы и нет?
Потом старик достал открытки:
– Что это за собор?
– Софийский. – Белов других не знал.
– А где он находится?
Юру такая постановка вопроса привела в лёгкое замешательство… Он был твёрдо убеждён в наличии исключительно одного Софийского собора, киевского, потому что в военном училище интересовался историей и даже что-то читал про Киевскую Русь на самоподготовке.
– Но не в Киеве?..
– Не в Киеве… кхе-кхе.
И тогда Белов оценил местность – а на открытке снежок искрится и деревья большие, хвойные.
– Новгород!
Минц поставил зачёт и вспоминал потом эти накомарники, пока не умер за кафедрой от инсульта.
Нет, Белов дураком далеко не был. Он мог самый скупой фактик с даткой из программки обмусолить и так, и сяк. Вспоминал редкие подробности древних сражений: «…Скачет шеренга рыцарей в стальных доспехах (это у него в античном Риме рыцари)… Блеск лат мешал целиться лучникам, они редко попадали в цель и поэтому проиграли сражение…»
Когда Белову совсем не хватало материала для ответа и злорадный экзаменатор дожимал его наводящими вопросами, Юра невзначай привязывал историческое событие к факту из собственной биографии: «…Да. Рубикон – это река… И Юлий Цезарь задумал тяжелейшую операцию. Вы представляете?.. Переправить такую массу солдат и лошадей через бурные воды?.. Когда мы форсирсировали Сунжу…» А уж про форсирование Сунжи, и всех остальных водных преград с использованием плавсредств, Юра мог рассказывать долго… В общем, я не помню, чтобы он попал на пересдачу, хоть на троечку, но выкручивался.
Интересно, что Белов, казалось, презирал излишнюю образованность, но на экзаменах выражался ярко и поэтично, как писатель. И конечно, козырял не к месту всякими изящными военными словечками типа «ротация», «рекогносцировка»… От физкультуры его освободили, но кросс Юра любил. На своих побитых осколками ногах он добровольно пробегал три километра и бег обзывал ускоренными передвижениями. Говорил он ещё «пардон» вместо «извините» – поручик царской кавалерии, блин…
Преподаватели, как известно, пунктуальностью не отличаются. И ровно через двадцать минут опоздания лектора Белов увлекал за собой группу из аудитории – было такое право у студентов, негласное, но без Юры мы не решались им воспользоваться.
Сам же Белов присутствовал на занятиях редко, а опаздывал, наоборот, часто. На вопрос: «Почему опаздываете?» – он честно отвечал: «По ряду причин», – с достоинством проходил, усаживался за парту, небрежно вынимал из папочки тетрадку (одну для всех предметов), великолепный Parker из кармана и обращал ласковый взор на застывшего кандидата наук – можете продолжать…
В День исторического факультета приходили выпускники с лицами высокомерной радости. Некоторые несли на руках детей, вели мужей и жен; большинство всё же ностальгически отбивалось от семейных уз – и тогда уже по полной: один юный директор сельской школы поскользнулся, раздавил очки и едва не задел декана блевотиной, а не слишком свежей красоты дама перепутала в мужском туалете археолога Кукуяна с оставленным на хозяйстве супругом… Студенты и преподаватели разыгрывали на сцене представление. Команда КВН в одежде султана и его гарема бросала в зрителей эссенции истфаковского юмора на восточный мотив. Актовый зал гудел, гоготал, смех тонул в музыке, замирал и снова взрывался. Осторожно хлопали пробки шампанского выпускников. Студенты под шумок набирались дешёвым вином и водкой.
Под закат торжественной части, когда демократичные преподаватели вдоволь над собой поиздевались в сценках, доцент Павловский заскандировал: «Истфак пил! Истфак пьёт!! Истфак будет пить!!!» Белов в распахнутом светло-стальном плаще и с пластиковым стаканом в руке взбежал на сцену, всучил стакан обалдевшему Павловскому и потребовал выпить до дна: «За истфак!» Зал ликовал… Юра запел гимн факультета.

Наш корабль давно уже на рейде
Мачтами качает над волною.
Эй, налейте, сволочи, налейте… Водки!
А не то – поссоритесь со мною.

Забарабанили спинки сидений. Зал вставал. Гул осёкся, песня захватывала ряд за рядом, набирая мощь. Галёрка из выпускников отставила бутылки и басовито подхватила:

Двести тысяч лье за нами следом
Мчатся, как надёжная охрана.
Плюньте, кто пойдёт на дно последним
В пенистую морду океана.

Мы стояли и пели. Горячее чувство веселья, единства, воли и озорства распирало грудь, заражало, рвало плакаты со стен наэлектризованным воздухом.

Эй, хозяйка! Что же ты, хозяйка,
Выпей с нами, мы сегодня платим.
Что-то нынче вечером, хозяйка,
На тебе особенное платье.

Не смотри так больно и тревожно,
Не буди в душе моей усталость.
Это совершенно невозможно,
Даже до рассвета не останусь.

Смит-Вессон! Калибра тридцать восемь —
Друг мой до последней перестрелки.
Если мы о чём-нибудь попросим… У Бога!
Это – чтоб подохнуть не у стенки.

Как ни странно, никто из нас не спился от усердной учёбы. Все стали приличными работниками всевозможных учреждений. От таможни до магазина «Детский мир». В школу пошла ненадолго только Светка Гнедаш. А Юра исчез.

2004

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ЛУНОХОДОВА

В первый день занятий на военной кафедре Аполлонов успел стать на левом фланге. Строй студентов вытягивался в коридоре. Полковник Измеров, отсекая опоздавших, дал команду Аполлонову: «Закрой дверь».
Аполлонов закрыл дверь и возвращался.
– Почему опаздываете?! – оборвал его Измеров.
– Вы же сказали закрыть дверь?..
– Кто вам сказал?! – Измеров оглядел неформального студента исподлобья и упёрся взглядом в Щелкунова. – Товарищ подполковник, разберитесь!
Вытащив серьгу из левого уха и сбрив кислотный бобрик, Аполлонов долго ходил в наряд. Он сидел у злополучной двери, невнятно отвечая в трубку телефона.
Аполлонов был из богатой семьи разведённых родителей. Говорили, что он вхож в подпольный свингерский клуб и имеет гомосексуальный опыт. Опыт наркотиков у него имелся точно. Он чего-то глотал. Потом как призрак переходил в аудитории, не замечая вопросов. Ещё Аполлонов пил водку (хорошими порциями) и не мог посещать военку регулярно. Он заранее готовил уважительную причину.
К его счастью военные преподаватели не улавливали перегар, а память полковника Измерова испортилась в танковых войсках. Как-то, посылая отряд студентов на помощь биологическому институту, Измеров назначил Захарова старшим: «Захаров, прибудете на кафедру – сразу доклад мне». Когда Захаров начал доклад, Измеров сказал: «А, Захаров, и ты там был?»
В общем, Аполлонов четыре раза проходил флюорографию, два раза встречал сестру из Киева и три раза её туда провожал. Однако, исчерпав воображение на четвёртом курсе, Аполлонов честно признался Измерову, что сегодня он «после вчерашнего» и не может вынести обучения. Это была роковая ошибка – Аполлонов прослыл алкоголиком.
Военка проходила два курса. Раз в неделю. На третьем курсе – в четверг. На четвертом – в понедельник. Можно было не ходить. Но тогда год службы солдатом без вопросов. А так – два, под большим вопросом. И офицером. Было о чём подумать… Большинство выбрало военку, подписав контракт. Даже Захаров, который в армии отслужил до университета. Но Захаров – это другая тема.
Главное на военной кафедре – не опоздать на построение. После проверки нас заводили в класс. Минут сорок мы сидели за партами. Открывалась дверь. Вваливался Щелкунов в распахнутом кителе, наш куратор.
– Так, ты! Встать!.. – орал Щелкунов, направляясь к трибуне лектора. Всегда засыпающий Аполлонов стоял.
– Открыли тетрадки… Записали… Мотострелковый взвод в обороне.
После чего Щелкунов уходил. Мы переписывали лекции по нужным предметам и разговаривали. Дверь распахивалась через час: «Встать!» – тыкал пальцем Щелкунов в Аполлонова.
– Пишем… Мотострелковый взвод в наступлении.
– Товарищ подполковник, мы же написали: в обороне? – робко говорили мы.
– …Зачеркните. У меня открыто на наступлении.
Щелкунов бубнил два абзаца и уставал. Нам приносили учебники из библиотеки. Ставилась задача до вечера: «Переписать всё отсюда!»
Подполковник Щелкунов любил пошутить: «Главное – движение. Вот я, встаю утром, делаю зарядку, и целый день в движении»… Этот преподаватель не забывал фамилий студентов как Измеров. Он их путал. Он спросил: «Где этот опять Луноходов?»… Класс замер. Минуту мы соображали в тишине. А потом выпали на парты от хохота.
– Встать! – орал Щелкунов, тыкая пальцем в студентов.
Так Аполлонов стал Луноходовым. Новая «фамилия» подошла ему: она выгодно обрамляла его личность.
Перед сборами Луноходов пришёл на военку в гипсе, со справкой о закрытом переломе. Его освободили на основании справки.
– Почему не были на сборах?! – спросил его Измеров после сборов.
– Я же приносил справку?.. – ответил Луноходов, расширяя глаза.
– Да… Вы приносили… Но я её потерял… Почему не были на сборах?!
Луноходова чуть не отчислили. Потом он принёс новую справку и получил в аттестационный лист «удовлетворительно». Единственный. Остальные прошли военную подготовку более успешно.
Когда нам стали приходить повестки, Луноходов пришёл к Щелкунову и сказал:
– Николай Анатольевич… Короче… Помогите не попасть в армию. – На слове «короче» он достал иностранные деньги из кармана.
– Хорошо, – сказал Щелкунов, потирая засаленные ляжки.
Личное дело лейтенанта Аполлонова легло на другой стол в военкомате.
Началась война. Наши войска наступали в Дагестане под победные реляции телевизоров. Тогда Луноходов пришёл к Щелкунову и сказал:
– Николай Анатольевич… Короче… Помогите попасть в армию.
Радостный от постоянного клиента Щелкунов устроил Луноходова в десантный полк. Он сказал: «Приходи, если ещё что-то нужно».
В декабре девяносто девятого мой мотострелковый батальон менял 56-й ДШП на Цореламском перевале. Десантники плескали соляру в сырые дрова на позициях, покрываясь гарью. Из толпы отделилось тело в бушлате. Это был Луноходов. Мы обнимались и пили за встречу из моей фляжки.
– Вован! Иди к нам! – кричали бойцы Луноходову, расплавляя подошвы в кострах. Луноходов побрёл в клубы дыма, виновато выдёргивая длинные ноги из жижи.
Когда на пехоту надевают голубые береты, она тут же теряет последние боевые свойства. Эти «павлики» за две недели не вырыли ни одного окопа. «Олень!» – думал я об однокурснике, размечая сектора обстрела. В грязь ложились снежные хлопья. Десантура уходила в горы. Злая пехота зарывалась в липкую землю под мат командиров.
В отпуске Луноходов зашёл на военку за справкой о прохождении сборов. Он хотел уволиться на месяц раньше. Было такое положение.
Он держал ушитый берет в левой руке, а правой часто поправлял серебряный орден* на впалой груди. Подполковники жали ему руку, наливая водку со своего стола. Ему бесплатно выписали справку и уговаривали провести беседу.
Измеров представил боевого офицера в классе:
– Гвардии старший лейтенант Лу… – Аполлонов, – поправил гвардии старший лейтенант, – Да… Аполлонов… Закончил военную кафедру с отличием! Проявил мужество и героизм в контртеррористических операциях!..
Это был звёздный час Луноходова. Он расправил неформальную осанку и сыпал подвигами в студентов. Его стеклянные глаза отражали стальной блеск воздушного десанта.

2005

* Орден Мужества.

ХОРОШО БЫТЬ ЗАХАРОВЫМ

На военных сборах Захаров отстранился от мероприятий, потому что отслужил в армии перед университетом и имел опыт. Он не ходил на построения, а охранял имущество роты, которое быстро выдали.
На вечерней поверке, когда ответственный подполковник доходил до фамилии «Захаров», мы кричали: «Охрана имущества роты!» Это была веская причина не стоять на поверке.
Алику Захаров говорил: «Оставь хоть пару лопат для отмазки». Но Алик выдал лопаты и все одеяла. Захаров охранял пустое пространство палатки. Он читал книжки, спал, играл в шахматы, наслаждаясь обилием шахматистов.
Мы прибыли раньше всех, чтобы подготовить лагерь. «Отдельная команда, подчинённая лично подполковнику Щелкунову». Я, Захаров, Алик Боджоков, Иванцов, Дима Вязниченко и Ластовский.
Вязниченко с Ластовским увезли на офицерские дачи полоть сорняк. Мы вчетвером натягивали палатки. Последние колья Захаров вмолачивал в землю кувалдой на глазах изумлённой роты.
Зампотыл сборов Щелкунов сказал о палатках: «Как бык поссал!»
Потом мы считали одеяла: Щелкунов в шутку присвоил Боджокову ефрейтора и назначил каптёрщиком. Захаров не понял шутку. Он пришил Алику на погоны лычки и назначил себя заместителем каптёрщика. (Сам Захаров после армии имел звание «сержант».)
Командиром нашего взвода был юрист Кириленко. Таких в армии, когда они туда попадают «пиджаками», называют агрономами, даже если они юристы. Вообще-то, агрономами называют всех пиджаков, но Кириленко был бы самый агрономистый агроном, с оттянутыми коленями афганки над голенищами сапог и брезентовым ремнём подмышками. Он был занудой и не хотел мириться с нашим отдельным подчинением.
– Кириленко! Ещё раз тебе объясняю… Наше отделение к тебе в список входит для отчётности, а на самом деле оно выполняет специальные задачи и подчиняется только лично Щелкунову. Понял?.. – говорил Захаров Кириленко, любуясь гармошкой своих кирзачей.
Но Кириленко не понимал, и мы пошли к Измерову, начальнику сборов.
Кириленко пускал пузыри в жалобах. Захаров с Аликом застыли за его сутулой спиной, надев кителя с лычками. Я был рядовым и стоял так, как будто меня здесь нет. А Иванцов вообще не пошёл.
Но Измеров оказался в хорошем настроении. Захаров сказал ему:
– Разрешите… тарищ полковник… У нас одеяла, специальный инвентарь – имущество (!)… Здесь ходят внимательные к имуществу солдаты. Необходим один человек на охрану.
Измеров понимающе улыбнулся и сказал: – Кириленко. У них один человек всегда в палатке.
У Кириленко больше не возникали вопросы, хотя с подчинением «специального отделения» он не вполне разобрался. На всякий случай он особенно не привлекал и меня с Иванцовым. Я сам находил себе приключения, неся бремя дополнительных работ.
Вообще нас в палатке было восемь историков и социологов. Кто-то откупился от сборов по семейным обстоятельствам. Аполлонов не поехал из-за закрытого перелома в нетрезвом виде. А Ластовский с Вязниченко приезжали к нам на стрельбы, прервав прополку. Они говорили: «Самая лучшая дача у Щелкуна». Мы это и сами знали в процессе учёбы. Поэтому Щелкунов возглавлял тыл – он умел воровать лучше других подполковников.
Но стрельбы – это святое! Даже если они идут в ущерб личному дачному строительству. Стрельбы и Захаров посещал с удовольствием. Он говорил: «Кайф!.. Пять лет не брал в руки боевого оружия». У него возникло сравнение с сексом. Автомат выиграл это сравнение.
Я тоже не очень удачно стрелял первый раз в жизни. Я не знал, куда нужно целиться: в грудь мишени или под срез, и целился то туда, то туда – по очереди.
В боксах на полигоне лейтенант рассказывал нам о танках. Что уже изобрели летающий танк*, и что в войска он поступает пока только в китайские. Он спросил у нас – кто мы… и сказал: «Понятно». Это был молодой лейтенант, недавно из училища.
Пыльная дорога вела нас в лагерь. Нас окружала полужёлтая трава по колено. Утром сухая трава вздрагивала от росы, мы убегали на зарядку, а Захаров досматривал сон. После подъёма ему некрепко снился ряд палаток и вбитые пеньки для лавок возле полевой кухни. Наполняя жестяной бак водой, социолог Топчий обернулся и сказал голосом подполковника Саламатина: «Не понял?!»… Пока Захаров опускал ноги в тапочки и тёр глаза, Кириленко лепетал про охрану имущества.
– Почему не на зарядке?! – спросил Саламатин у Захарова.
– …По причине предварительной службы в армии, – Захаров сформулировал трудные слова, правильно забыв об охране имущества роты. Имуществом являлась одинокая лопата. (Этой лопатой я вчера выкопал могилу своему окурку.)
– Не понял?! – сказал Саламатин, вылезая из палатки. Кириленко тянул шею, ожидая высвобождения выхода. Спина Захарова опустилась под одеяло.
Питались мы намного лучше, чем подводники в День флота. Алику ежедневно привозили большие пакеты пищи родственники из аула. Мы наслаждались шоколадной пастой, адыгейским сыром и хорошими сигаретами «Кент». А в импровизированной столовой давали кашу и кильку. Кильку – благодаря коммерческим операциям Щелкунова. Без них нам бы давали минтай. Наверное, килька стоит дешевле минтая.
Дома Захарова ждала жена, но он не хотел туда ехать. Когда мы приняли присягу, Щелкунов зашёл в палатку, свешивая пузо над семейными трусами. Он сказал Захарову:
– Сдавай всё Кириленко и свободен.
– Разрешите остаться, – сказал Захаров.
– Почему? – удивился Щелкунов.
– Я ещё недостаточно освоил военную специальность.
– Пu3дуй домой! – сказал Щелкунов.
Захаров остался, и Измеров объявил ему благодарность перед строем в конце сборов.
После завтрака рота с песней о героях былых времён ушла в танковый батальон носить траки. Я остался собирать дрова за опоздание из увольнения, а Захаров читал книжку за столиком у полевой кухни.
Подполковники Саламатин и Холод проходили мимо столика.
– Как фамилия? – спросил Саламатин.
– Захаров, – ответил Захаров.
– Хорошо быть Захаров, – сказал Саламатин Холоду.
Я осторожно ступал между кучами загаженного студентами леса и принёс охапку сушняка на кухню. В палатке Захаров читал на своей кровати. Он закрыл книжку «Конармия» и посмотрел на меня:
– Ты где был?
– Дрова собирал в лесу.
Я мялся под его взглядом и сказал: – Везёт тебе, никуда не ходишь…
– Послужи два года и тебе повезёт, – сказал Захаров.
Я послужил. В Чечне меня контузило снарядом нашей самоходной артиллерии. Снаряд упал совсем близко. Мне повезло. А может – нет… Только идиот знает, что хорошо, а что плохо, даже если идиотов большинство.
Это был девяносто седьмой год. В девяносто восьмом мы закончили университет. Многих призвали. Мы были пушечным мясом с лейтенантскими звёздами. На военке мы переписывали учебник по тактике в тетрадки («отсюда – до вечера»), разгружали блоки на дачах подполковников и несли шампанское с апельсинами вместо знаний на зачёт.
Мы стреляли два раза. Нам даже показали танки и БМП. Но не показали БТР, на который мы учились. Впрочем, большинство попало на БМП. И большинство выжило. Из выпуска военной кафедры девяносто седьмого года не вернулось два человека. Но сколько мы сгубили бойцов?..
Измеров заявил нам на первом занятии: «Наша (офицеров военной кафедры) задача – чтобы вы не попали в армию» (?). Потом Измеров пришёл на похороны Вязниченко.
«Не судите, да не судимы будете…» На склоне военной службы трудно разобраться в её смысле, особенно когда смысл рухнул.
На сборах Захаров научил нас мотать портянки и подшиваться. Это всё, что мы умели как командиры мотострелкового взвода на БТР-80.

2005

* Т-90 называли летающим в рекламных целях из-за способности прыгать с естественного трамплина на 6-8 (до 10) метров.

КВИЗИН

В отеле «Woodstock», что по улице Родье в Париже (это, кто знает, недалеко от Монмартра, вниз, сорок восьмой номер), Мише Кудинову, рослому парню с правильными чертами лица и военной выправкой, не дали подушку.
Номер достался Мише очень маленький, с двухъярусной кроватью и окном в стену. Удобства на площадке, а подушки нет совсем.
Явно пользуются (гады) неготовностью русских туристов вести переговоры на иностранных языках. Но не тут-то было! У Миши в спортивной сумке на этот случай словарик припасён русско-французский, восемьдесят пятого года. Миша по нему и в школе тексты про Парижскую коммуну переводил. Короче, крепко вооружившись знанием из словаря, Миша направился по очень крутой лестнице вниз – разбираться.
Спускается по лестнице и про себя повторяет: «Квизин, квизин…» – подушка, значит, – чтоб не вылетело по дороге.
А приехал Миша в город любви не разглядывать собор Богоматери и на Тур Эфэль забираться – нафиг надо. Миша приехал сдаваться в Иностранный Легион. И готовил себя, по русской привычке, к самому худшему – то есть Африка, джунгли, кранты и насовсем, с известным исходом. Покуражиться. А в Россию обратно хрен знает. И может, это в глазах его диковатых было написано (отношение к жизни и смерти), что засуетился отельный служитель.
Сначала француз повёл Мишу зачем-то на кухню. Стал показывать, где что и как… Как плиты функционируют, где включаются. А Мише зачем это надо?
– Чё ты тулишь?.. Подушка, квизин, у?..
Француз с перепугу ещё старательнее суетится, демонстрирует кухонные приборы и даже в кастрюли полез, отчего Миша слегка начинает сатанеть.
Ещё бы не сатанеть! Мало того что этот арабоподобный лягушатник ищет подушку на кухне, так он ещё и кастрюли открывает: «Нет ли там подушки?.. Куда она запропастилась?.. На дно закатилась?..» Издевается?.. Или на самом деле дебил?..
А молодёжь в холле оживилась за бутылочками с пивом и футболом на штырях – прислушиваются. Все в майках и джинсиках – не сразу разберёшь, где пацан, где девка. В городе любви сейчас девушки не симпатичные: жуют длинные бутерброды с капустой, курят, шаркая кривыми ногами, не красятся и не причёсывают немытые волосы. Все мелкорослые какие-то. Французские парни, наоборот, посмазливей и повыше, но чахлые от излишков цивилизации и отсутствия строевой выучки.
Скоро всё разъяснилось. Примерно через полчаса. Дело в том, что французский язык Миша изучал в советской средней школе, согласно инструкции ВЦСПС – без произношения. И по наивности был уверен, что на земле коммунаров ходит именно эта форма языка. То есть он совсем о форме не задумывался, а нашёл в словаре слово «подушка». На его беду во французском языке оказалось два похожих слова, которые сразу не различишь, а по отечественным представлениям они и совсем почти одинаково читаются: coussin – подушка, cuisine – кухня. И вот последнюю – «квизин» – в школе часто повторяют, много текстов про расположение комнат, въелась она, зараза, с четвёртого класса. А такую мелочь, как подушку, кто же будет всерьёз изучать семь лет?
Поэтому метрдотель и решил, что клиент хочет ознакомиться с особенностями кухни и убедиться в качестве приготовления завтрака. Спас положение международный язык жестов. Миша начал прикладывать две сложенные руки к пока своему уху и наклонять к рукам голову, а также изображать перед французом объём необходимого предмета: «Подушка, баран! Спят на чём!.. Квизин…»
– Кусэн… орэйе?..
Оказалось ещё, что слово «coussin» (кусэн) французы давно не употребляют, а говорят более изящное «oreiller» (орэйе), не заглядывая в наш словарь восемьдесят пятого года. И вообще «coussin» – это как бы подушка вообще, а «oreiller» – это та, которая и нужна, – под голову. И не положено ни квизин, ни кусэн, ни oрэйе за сто двадцать франков в сутки. И вообще (как потом выяснилось) нет у французов подушек, а есть специальные валики.
Когда француз тоже перешёл к жестам, кое-что до Миши стало доходить. Хотя и не понятно было, как это – нет подушки? Когда толчка нету с душем и стены как для ремонта – это понятно, а чтобы подушки… Ну не уроды?!..
Европейские студенты тем временем отодвинули пиво и в футбол приостановили монеты вкладывать – хохочут – нашли развлечение. Уже Мише слышится через их тарабарщину и хохот: «Рюс… рюс…» Это, значит, над ним смеются, над русским, выродки…
И вот Миша выходит в холл, глядит исподлобья на всю эту ораву своими страшными глазами. А пальцы у него сами в кулаки сжимаются, автоматически – когда надо.
Тишина установилась такая, что муху слышно было бы, если бы муха здесь пролетела. И так, в тишине, Миша поднялся по лестнице на свой третий этаж, зашёл в номер. И только когда он захлопнул дверь сокрушительно, снизу пополз молодёжный гомонок.
Уважают русских в Париже! Побаиваются. Но подушку так и не дали.
Ничего. Миша свернул свитерок, положил под голову, укрылся и уснул на нижней кровати.

2004

КАК ТУБЕРКУЛЁЗ ПОГУБИЛ ПЕТРА РОМАНОВИЧА

Человек почтенный, Пётр Романович Бахарев, а может быть, Пахарев или что-то в этом роде – доподлинно нам это не вполне известно, однако верно, что не Хахалев, – то есть фамилия Петра Романовича была благозвучной.
Так вот – только не подумайте, что речь идет о девятнадцатом веке или, скажем, о начале двадцатого, – Пётр Романович сел в троллейбус в 2002 году.
Эпитет «почтенный», хоть и не слишком часто уже употреблялся (он устарел и имелись другие, более современные, эпитеты: крутой, навороченный или там путячий), настолько подходил Петру Романовичу, что, вспоминая эту худощавую личность в плаще, на ум тут же приходит: почтенный. И наружность, и место, которое занимал этот человек в одном из учреждений, не большое, но достаточно, как бы сказать, солидное, соответствовали этому определению, а более всего подходил образ суждений Петра Романовича – размеренный и благовидный.
Впрочем, говоря откровенно, кроме появления троллейбусов и усовершенствования других излишеств цивилизации, ничто и не изменилось с тех овеянных романтическим и иным туманом дореволюционных времен. Более того, как и в туманные времена, в 2002 году свирепствовал туберкулёз; как когда-то его называли – чахотка.
Мы говорим – свирепствовал, потому что так думал Пётр Романович. Он был человеком с болезненным воображением и нервами пошатнувшимися. А так, конечно, никаких эпидемий не наблюдалось, медицина была на высоте, просто число заболевших этим пренеприятным заболеванием возросло в несколько раз и показатели смертности увеличились.
Сам же Пётр Романович всей этой статистики, находящейся в каких-то не известных ему информативных закутах, не знал и не узнал бы, если бы вдруг, ни с того ни с сего, знакомый его, Алексей Павлович Шацкий, мужчина желчный и тщедушный, не заболел туберкулёзом. А Пётр Романович в последнее время и бывал у него, и ел, и выпивал, а там кто разбирает, какая рюмка чья.
Поэтому Пётр Романович очень стал волноваться за свое здоровье и даже за свою жизнь; он прочёл об этом страшном заболевании в справочнике фельдшера и в новом народном лечебнике и узнал, что ведёт оно, если вовремя не принять меры, прямо в могилу, а если принять, то всю жизнь всё равно из больницы не вылезешь. А больниц Пётр Романович не любил и боялся – особенно капельниц.
Как известно, ни одно событие, имевшее трагические последствия, не обходится без сопровождающих его мистических проявлений, заранее никем не замечаемых и вспоминаемых только тогда, когда всё уже свершилось. Так, Пётр Романович тогда ехал делать флюорографию в поликлинику. И не просто в поликлинику, а в поликлинику № 13 на улицу Толбухина. Только в этой поликлинике обыкновенным, пусть даже и почтенным, гражданам оказывались такие услуги, и из всех поликлиник по месту жительства направляли туда.
Число «тринадцать» Пётр Романович не любил, хоть был человеком абсолютно не суеверным и даже атеистом. Ну вот не нравилось ему «13» – и всё тут. Поэтому и ещё потому, что сегодня у него как назло закончился кофе (событие не мистическое, но неприятное), Пётр Романович был раздражён и с виду озабочен. И совсем уже незначительная, несущественная деталь, но мистическая – совпадение: поликлиника № 13 находилась возле городского кладбища. И когда он спрашивал, все говорили: «А! Это возле кладбища».
Таким озабоченным Пётр Романович доехал почти до самой той остановки, где, сказали, ему нужно выйти, и даже сунул три рубля кондуктору, озабоченно, раздраженно и вроде как-то даже растерянно, с выражением лица, говорившим: «Ах, да, да». Или даже: «Вечно лезут, отрывают от мыслей». И погрузился обратно в задумчивость, приняв озабоченный вид. В мыслях же его не было ничего особенного, он думал или о каком-то отчёте, или о докладе.
И вдруг. Кашель… такой обрывистый, вот точь-в-точь чахоточный, всколыхнул Петра Романовича и заставил обернуться.
С багровым, водочным, покрывшимся коростой не коростой, а какой-то коркой лицом, в настоящих лохмотьях, как на пугалах видел когда-то Пётр Романович, у входа, на верхней ступени, стоял бомж и покашливал прямо в пассажиров, и не думая закрываться рукой. И тут же у Петра Романовича засвербело в мозгу прочитанное: «Туберкулёз – болезнь социальная… подвержены лица без определённого места жительства, алкоголики… являются разносчиками… распространяется воздушно-капельным путём… воздушно… через воздух… заразиться можно где угодно: в метро, автобусе, в гостях… при кашле капельки взвешены в воздухе… попадают в лёгкие здорового человека…»
Пётр Романович стоял на задней площадке троллейбуса. Сначала он сидел, но какая-то очень дряхлая старушонка начала так дурно пахнуть, на ухабах трястись и на него осыпаться, что Пётр Романович уступил ей место и оказался на задней площадке, втиснутым между толстым человеком и худой особой. Поэтому отодвинуться Петру Романовичу было некуда. Вокруг бомжа образовалось приличное пространство, а тот вместо того, чтобы пользоваться таким комфортом, из любви, видимо, к коллективизму, клонился всё ближе к людям и в сторону Петра Романовича.
– Ездят тут всякие – плати давай!
– Агу-га-гу-га, – заклокотало в ответ чем-то несвязным, и троллейбус стал наполняться спёртым перегаром. – Я это… ваш.
– Какой наш, что ты несёшь! – Кондукторша, не касаясь, обтекала бомжа и обилечивала только что вошедших.
– Это… Ремонтник.
– Молчи уже, ремонтник.
Вокруг послышался смех.
Кондукторша направилась дальше в салон, а безбилетный пассажир, кашляющий прямо в сторону Петра Романовича и других граждан явно палочками Коха, остался стоять как ни в чём не бывало и даже повис на поручне.
Пётр Романович не смеялся, а, наоборот, был в растерянности. Он не ожидал такого поворота событий. Пётр Романович был человеком тихим, воспитанным и, если злился на начальника или зама на работе, на всяких хамов на улице, в магазинах или в транспорте, никогда этого не показывал, а только потом дома рассказывал обо всех обидах жене, возмущался и шумно жестикулировал. Мрачноватый же, безжизненный, почтенный вид был у Петра Романовича всегда, вне зависимости от ситуации.
Сейчас, так прижавшись к худой женщине, что та стала на него с подозрением поглядывать, стараясь не дышать и отвернувшись от источника инфекции, Пётр Романович начал понимать, что шансы получить хороший флюорографический снимок у него резко понижаются с каждой остановкой. Чем больше он осознавал это, чем больше приходило понимание всей серьёзности ситуации, тем больше его наполняло негодование. Возмущало Петра Романовича ещё то, что никого, похоже, происходящее нисколько не трогает. Как будто только жизнь Петра Романовича подвергается опасности!
«Каждый день в России туберкулёз уносит жизнь 120 человек. За последние два года…» – настойчиво сверлило в его мнительном мозгу.
Пётр Романович подумывал выйти, не доехав до нужной остановки, но, вспомнив, сколько времени он ждал этот редкий номер троллейбуса, решил, что если он выйдет, то до окончания обеденного перерыва не успеет вернуться в учреждение, а в присутствии начальника, Дениса Денисовича, очень строгого пузатого мужчины, Пётр Романович сильно робел и, когда отвечал на его вопросы, даже начинал заикаться; он боялся начальника намного больше, чем туберкулёза. Но и сейчас Пётр Романович всё же покрылся испариной, а мрачное его лицо сделалось не землистым, а землисто-буроватым.
Тем временем в троллейбусе стало посвободней, но перейти в начало салона всё-таки не было возможности. Пётр Романович двинулся было в довольно большую щель, образовавшуюся между пожилым инвалидом и поручнем, к проходу, но тут же щель закрылась полной женщиной с пакетами, и Петра Романовича больно кольнуло зонтом в ребро.
Кто не оплатил, задняя?! – грозно приближалась кондукторша.
И тут пьяный бомж отшатнулся от поручня и повалился прямо на Петра Романовича.
Заметьте, что именно это, уже чрезвычайно хамское, падение бомжа вывело из себя воспитанного Петра Романовича. Так бы он, конечно, перетерпел, повозмущался бы потом вечером перед женой: представь, мол, как это допускают бомжей в транспорт, безобразие! А результат флюорографии, глядишь, и вышел бы в пределах нормы.
Заорал возмущенный Пётр Романович на кондукторшу:
– Па-чему вы допускаете?! (это «па-чему» от Дениса Денисыча сидело) чтобы без билета ездили! У него же туберкулёз! И он тут кашляет, всех позаражает, и вас тоже…
– А вы не кричите. Попробуй его выгони, – и к бомжу: – Выходи, давай!
А бомж так повозмущался – что-то вроде про проклятые рудники прогундосил, поагугакал – и, выходя на остановке, подошёл к Петру Романовичу и кашлянул ему прямо в лицо, да так, что всего забрызгал, и – будь таков – вышел.
Позеленел опять Пётр Романович, протянули ему платок, вытерся, вышел на следующей, одной не доехав, почувствовал себя плохо, поехал домой, лёг на диван и умер, без всяких флюорографических снимков, от нервного потрясения, очень просто.
Но всё-таки, мы считаем, что причиной гибели этого почтенного гражданина является распространение тяжёлого заболевания – туберкулёз.

2002

ДОРОГА СВОРАЧИВАЛА

Дело не в дороге, которую мы выбираем;
то, что внутри нас, заставляет нас выбирать
дорогу.
О. Генри

Макс! Привет дружище! Мы пьем втроем у меня!
Дэн шлет тебе пламенный привет! Он работает в котельной.
А у вас есть атипичная пневмония? У нас только триппер. Дэн спрашивает, чем лечат триппер у Миши Кудинова? Денис Головлев болен два раза, а Миша не поддается. Он обиделся. Ведь Миша Кудинов находится в армии и ведет там кровопролитные бои в Чечне. Он каратель. Но добрый – вэвэшник. Поэтому его наградили орденом за отвагу и медалью за мужество. Сейчас он показал медаль. Он спрашивает, можно ли служить в армии США без грин-карты? А то у него контракт заканчивается. Узнай, пожалуйста. Позвони на пункт вербовки.
Здесь растет анаша. Вставлючая! Ведем здоровый образ жизни. Американцам глубоко сочувствуем. Понимаем их проблемы. Горячий привет им.
Ты мурлокотан американский!))
Денис Головлев и с ним Кудинов.
***
Что не пишешь нам?
***
Yznau tvoi umor. Kogda protrezveesh, napishi eshe raz, esli est` o chem.
***
Не трезвеем никогда!!!
***
Privet Boris. Ne znal kak otvetit` na vashe pis`mo. Ia ne xochy bit` kakim libo obrazom prichastnim k voennoi kariere Mishi. Eto ego jizn`, emu reshat`, no ia sodeistvovat` v voennix voprosax ne xochy. V ostal`nix sferax jizni – vsegda gotov kak mogy posodeistvovat`.
Privet Mishe i Denisу.
***
Третий день не засыхаем! Поднимаем тост твоего здоровья! Миша обиделся. Он думает, какого хера ты живешь в Америке, несмотря на свой гуманизм? А зачем тебе понадобились жизни этих бедных и несчастных иракцев, сербов, афганцев, арабов и индейцев?
Ведь ты платишь налог. А на этот налог дядюшка Сэм бомбит лазерными ракетами невинные города и иракские села!
Дэн спрашивает отдельно от Кудинова: если Миху нельзя забрать в американскую армию, то можно его хотя бы в пластические хирурги, как тебя?
Кудинов отдельно от Головлева спрашивает: Макс, чем лечат триппер?
С почтением, Денис Головлев и Михаил Кудинов.
Записал с их слов и перевел на доступный американцам язык Борис Левинсон, кандидат философских наук.

* * *
Он не ответил им. Он не знал, как ответить.
Алый Jeep мягко мчал его в тягучем мареве Техаса. Макс плавно обогнал одинокий Blazer, нахмурился.
Вспомнилась зима, двор, огороженный промозглыми пятиэтажками, мальчишеский хоккей без коньков, хилый Борька, очкарик и всегдашний вратарь. Лицо ухаря Мишки – баловня одноклассниц – забылось начисто. Головлёв – кто такой Головлёв?
Дорога сворачивала. Впереди неясной точкой показалась фура. Её очертания надвигались, неся непонятное беспокойство.

2003

РАССКАЗ ДЕДА МИТИ О ВОЙНЕ

Били немца.

2008

КТО ТАКИЕ ШМАРАВОЗНИКИ?

Не падшая,
Но бросивший камень…

В Астрахани меня вывели за штат. События моей жизни вдруг оборвались. В тот год я, как мятежный пират, уцелевший и в корабельном бунте и в шторме, болтался без дела, не зная, куда приткнуть своё буйство.
Я снимал саманный домик: он строился как времянка, был мал, низок и скособочен. Здесь, внимая русской вековой мудрости, я просто ждал, надеясь, что авось что-то изменится само. Так, в общем-то, и случилось. Меня уволили. Потом по суду восстановили, и, хорошенько отдохнувший, я уехал в Грозный…
Но, вспоминая позже тот неполный год, я думаю: какое это было прекрасное время… Был ли я счастлив? Пожалуй, всё-таки нет, человек ведь всегда недоволен своей жизнью.

I. Сантуций

– В каком полку … служили…?
– … Никогда не интересовался подобной мерзостью…
Я. Гашек. Похождения бравого солдата Швейка

В чёрные южные вечера, когда наконец тебя обдаёт свежестью погасшего дня, ко мне приходил Сантуций. Был он родом из Темрюка, служил в Волгограде, мы с ним учились в Краснодаре в университете, а в Астрахань его занесло потому, что у него здесь открылось наследство – вполне приличный кирпичный дом его бабушки на улице Ветошникова, – я был там; неудобство этого дома заключалось лишь в том, что бабушка ещё не умерла к тому времени.
Мы пьём водку.
Мой собеседник слишком занят собой, чтобы слышать меня… он не умолкает; он подробно повествует о своей работе, но вдруг спрашивает:
– А ты чем занимаешься?
(В то время я не был особенно занят, но всё же нашёл удовольствие в изготовлении разгрузки*; я шил с усердием, совершенно не зная, понадобится ли мне этот элемент обмундирования головореза: у меня неожиданно получалось, и, как помнится, я имел даже потребность похвалиться результатом.)
– Да вот, шью разгруз…
– Хорошая у меня работа, выгодная: и молоко, и кефир вчера домой принёс… – совершенно не слушая меня, продолжает Сантуций свои подробные предложения.
Вдруг:
– А как Лаура твоя? (С ухмылкой скепсиса на лице.)
– Да, она…
– Послезавтра – представь! – зарплата будет…
И вот передо мной выкладки по последним двум его зарплатам… Надо сказать, что Сантуций, возможно из-за того, что закончил истфак, выражает свои незатейливые мысли очень красочно, постоянно оперируя причастными оборотами. (В анналах исторического факультета КубГУ покоятся и корни меткого сицилийско-китайского наименования русского парня Сани Иванцова – Сантуций: иначе его давно никто не называет.)
В 2000 году Саня водил штурмовую группу в Грозный и целиком остался во власти этого пламенного впечатления. Он до сих пор отчётливо слышит чеченские голоса и крики «Аллах акбар!». На девятое мая в свой канареечный пиджак он вкалывает орденскую планку.
Кроме этой малиновой ленточки (и ещё одной – ало-зелёной) ничего героического в нём нет: сейчас это приворовывающий охранник с бритым черепом и белёсыми бровями под кепкой. От контузии у него подёргивается правое веко. Он командовал ротой, а теперь его жизнь прозаична, и он пьёт.
Он смотрит на меня и говорит всегда невпопад, обычно обрывая мою фразу:
– Только мы с тобой воевали!.. – его уставшие глаза ребёнка пусты.

II. Игорь

Достоин поклонения
познавший всю глубину
той несовершенности,
но не черствеющий…
М. Дьяконова

Игорь приносит майский чай и сахар-рафинад. Мы беседуем до утра и всегда пьём только чай. Игорь почти не пьёт водку. Каждую неделю он пробегает на стадионе «Динамо» три километра, но когда идёт домой, потный и оздоровившийся, он закуривает сигарету Winston: курение помогает ему сосредоточится, а водка – нет.
Мы говорим о классической литературе, истории и философии Веллера. Игорь интеллигент в седьмом поколении. Русский интеллигент, который служит в милиции. Это всё равно, что еврей, севший на лошадь – шутит он. Мы пьём чай и курим его Winston.
В сердце Игоря внезапно расходится рана развода. Его лицо, похожее на вдумчивое лицо учителя географии, начинает брызгать слюной, руки жестикулируют с сигаретой в пальцах. Дым вьётся в старательно выбеленный потолок, слова Игоря молотками бьют о воздух. Ему надо выговорится от несчастья.
– …Теперь я понимаю. Теперь я очень хорошо понимаю! двадцатилетних парней, которые пришли из армии и увидели эту тугую попку, эти сисечки… Это xyi ведёт их в ЗАГС!.. Сейчас я смотрю в эти молодые стервозные глазки и думаю: что же будет дальше? Сейчас я очень хорошо знаю, что будет дальше!.. А что будет дальше с этой попочкой и сиськами?! Целлюлит! Грудь отвиснет как у кенгуру! Ротик с губками станет вонючей ямой!.. Но сейчас мне тридцать лет, а тогда было двадцать, и я ничего не знал.
У меня родители всю жизнь живут и не собираются разводиться. У Светки отец бухал, и мать с ним развелась. Вот и всё… У неё изначально в голове сидел развод! И тёща всегда зудила ей… Дура!
Я вообще не пью… Ну, в ментовке как?.. Всё равно когда-никогда выпьешь. Всё – пьяница! Тёща говорит: «Ты, Игорь, много пьёшь». Она, тёща, знает, сколько – много, а сколько – мало!.. Светка под её дудку: «Ты книжки покупаешь, а у нас продуктов нету». А если я буду вместо книжек водку покупать, у нас продукты будут? (Я смеюсь.)
Нет, она этого не понимает! Книги – единственная радость моей жизни. Это сейчас я себя человеком почувствовал… Вот представь – ты, говорит, лежишь на диване и книжку читаешь, а у нас москитная сетка крупная, и комары пролазят… Ты видел такое когда-нибудь?! – комар подлетает к сетке, прижимает крылья, втискивает голову, подтягивается и вваливается в комнату. Этот комар прошёл спецподготовку в учебном центре «Альфа»! (Мы смеёмся, я ставлю чайник, Игорь продолжает.)
«Ты с моим мнением не считаешься!» Какое мнение! когда вместо мозгов одна курятина, – вот представь себе восьмилетнего ребёнка, он постоянно дёргает тебя за штанину и объясняет, как надо жить. Я говорю ей: «Зая, я считаюсь с твоим слишком важным для меня мнением, я его выслушал, и понял, что оно нам не подходит». И тут начинается истерика с попытками суицида! Да…
Мы запираемся в ванной и кричим оттуда: «Прощай!» Мы запираемся на балконе. Мы едим горы парацетамола и витаминов. Мы играем роль!..
Вот я был дурак!.. Твердил ей – поступай, поступай… Да ещё и к экзаменам подготовил. Поступила… Всё! Теперь она бизнесвумен. Теперь я мало зарабатываю. Я инертный. Я не знаю компьютер.
А мне нравится моя работа! Я не хочу заниматься коммерцией! Нет, иди работать к нам – и всё… Она теперь менеджер или дилер. Да хрен его знает кто!..
«Давай разведемся!» Давай. Развелись… Потом она мне заявляет с обиженным видом: «Я думала, ты в суде скажешь, что любишь меня и не хочешь разводиться»… Звездец!..
Сына только жалко… Мирить нас пытается. Жаль пацана… Да пусть он лучше всего этого ужаса не видит…
Что такое любовь?! Любил ли я свою жену? Любил!
А почему тогда изменял ей?.. При первой же возможности – прыг под юбку.
А мы любовью называем всё что угодно! Сейчас мы даже любовью занимаемся!
Ложечки серебристо позвякивали в последних чашках чая. Мы погружались в полудрём. Я зевал и потягивался. Компьютер вдруг просыпался и вспыхивал экраном. Игорь вздрагивал.
– Ладно, пойду я, трамваи уже поехали.
– А сколько времени?
– Полшестого.

III. Что говорил по этому поводу поручик артиллерии

– Il para;t que monsieur est decidement pour les suivantes.
– Que volez-vous, madame? Elles sont plus fraiches.
(– Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок.
– Что делать? Они свежее.)
Светский разговор
А.С. Пушкин. Пиковая дама

Лаура – это «женщина, которая приходит ко мне иногда»**; ей около сорока; на её левой щиколотке контур: прекрасный контур. Он отвлекает меня от морщин и обвислости очень красивого в прошлом тела: он настраивает меня на поэтический лад. Когда-то Лаура была стюардессой на международных линиях в Баку; и в постели с ней мы методичны, как на учениях.
Бывшая жена тоже спит со мной от тоски. Её печальные глаза смотрят одиноко; она произносит привычно: «Узнаю своего мужа» (очевидно, она имеет ввиду застывший на полу в позе расчленённого как попало трупа спортивный костюм)…
Через час она уходит повеселевшая: у неё женатый любовник с двумя взрослыми детьми.
«Развод порождает разврат!» – занудно басил Лев Николаевич, поручик артиллерии, бывший сначала крайне счастлив в браке, а потом – крайне наоборот: и от этого несчастья сделавшийся субъективным философом. Уходя в себя от издёвок и пошлостей супруги, он задавался вопросом: «Почему нельзя жить как два цветка?..» А вот нельзя! Непременно нужно – как два гладиатора!
Когда появляются деньги, – а они появлялись у Сантуция в день его получки, – машины привозят проституток.
Из такой машины выходит сначала сутер.
Сутер, похожий на юного юриста из сберегательного банка, осматривает мою квартиру. Что думает сутер, созерцая рухнувший стол-тумбу в кухне и тяжёлую половую тряпку, засыпанную давним песком? Этот интеллигентный юноша с мобилой в руке?
Потом он заглядывает в комнату и видит коробку из под монитора. Коробка накрыта синей скатертью и ломится от уцелевших после раздела имущества хрустальных стаканов, гармошкой вдавленных в блюдца окурков и закусей a la завтрак туриста. Вместе с компьютером и диваном коробка занимает почти всё пространство комнаты… Постепенно сутер понимает, что здесь с девушками ничего не входящего в тариф не сделают, – здесь люди простые, по счёту соответствуют заявке, и под диван навряд ли кто забрался неучтённый: формальность соблюдена, и юноша удаляется, морщась от табачного удушья…
Здесь во времянке я вспомнил, как дедушка, обеспокоенный моей успеваемостью в восьмом классе, говорил: «Будешь плохо учиться – станешь шмаравозником!» (Вообще же дедушке не было дела до моей успеваемости, перед ним стояли задачи посерьёзней: он увлечённо выращивал комплексно-устойчивый виноград; это был вежливый старикан – просто ему нажаловалась моя мама: тогда я уже курил и пробовал пить, успеваемость моя к восьмому классу, мягко сказать, ухудшилась: я не знал, для чего она должна улучшиться, жизненный план мне не могли привить, он отлетал от меня, как футбольный мяч от кирпичных стен школы № 18.)
И вот сейчас – я наконец понял – кто такие шмаравозники (!). Кажется, они не плохо зарабатывают***…
– А ну-ка, покажитесь!..
Девчонки смотрят затравленно и стервозно, выдавливают улыбки и огрызаются. Они не слишком приветливы: натрахались за ночь бедовые… В их фигурах нет ничего от манекенщиц – это продавщицы… уставшие от нищеты, соблазнённые «лёгким» баблом… часто они просто шабашат по ночам.
..! Мы снова напяливаем козлячьи мундиры! Мы орём строевые песни!.. – девки! ррр-эйссь! иррра… словно вакханки… с распущенными волосами… они пляшут в наших кителях… позвякивают ордена и медали… и их голые ноги выразительно грациозны… и мы не стесняемся своих тел… у нас только одна комната… у нас оргия… вакханалия… до утра!..
После лихого солдафонского угара Сантуций, этот отставной гвардии центурион из мотострелковых войск, поднимает тяжёлые веки и первым делом ощупывает серебряный крест на измученном кителе, его пальцы дрожат, другая его рука находит длинный бычок. Поутру Сантуций всегда безжизненно хмур:
– Им бы, сука… семачками торговать… почему они не привозят что-нибудь возвышенное? Студенточек?..
– Может тебе ещё и княгинь с баронессами? За двести пятьдесят в час?..
– Я хочу виконтессу.
– Charmant, бля……………………………………….какая всё-таки гадость!.. этот их мин’ет в презервативе…………………..

IV. Готический замок

…Вспомни, откуда ты пришёл и куда ты идёшь,
и прежде всего подумай о том, почему ты создал беспорядок, в
в который сам попал…
Ричард Бах. Иллюзии

В те грустные дни, когда никто не приходит ко мне, я бережно потрошу окурки из пепельницы и набиваю ирландскую трубку красного дерева (а есть ли в Ирландии красное дерево?).
Я выхожу во двор и курю трубку. Через её чубук я втягиваю мудрость веков. Меня охватывает утренняя прохлада; мягкое солнце снова обещает мне жару; едкий дым погружает меня в задумчивость.
Здесь я познаю бедность: войну я уже познал… Любовь (?) – … нет… Это было в будущем; это было самым трудным…
Впрочем, моя бедность, или лучше сказать, нужда – всего лишь безобидный гибрид неприхотливости, экономии и лени. Мне лень пройти два квартала в магазин, и я весь день питаюсь жареными корочками, а иногда мне их лень жарить, и я питаюсь корочками хлеба с солью. Моё пристрастие к алкоголю часто превозмогает любовь к сытости, и вместо булки хлеба и консервы я покупаю бутылку пива.
Я намазываю на хлеб шпротный паштет за шесть рублей и редко балую себя килькой в томате за семь тридцать. Иногда я кипячу воду для вьетнамской лапши. Но всё же мой рацион скорее причудлив, чем жалок: порой я запиваю вяленую тарань кофе или сочетаю шоколад с сыром Hochland.
Мне лень стирать и лень убирать. Только в особенном состоянии духа, а оно посещаем меня исключительно раз в месяц, я делаю генеральную уборку. Я выметаю горы песка, стираю покрывало пыли с компа (прости, дружище, но мне тоже приходилось в жизни туго), вымываю все свои хрустальные стаканы и две тарелки, заодно я бреюсь, под настроение оставляя эспаньолку.
На самом деле я не делал в тот год ничего. Всё мне было скучно делать – я только думал и понимал. Я просто жил в этом мире. Я готовился изменить его.
Я думаю: как, в сущности, противно спать с женщиной без чувства любви… Мы просто привыкли… Это лучше, чем ничего… Суррогат вместо жизни… Я вместе с кем попало: один быть я не смог… Может быть… тогда я даже думал, что любви нет на свете. Может быть… Впрочем, я никогда не верил в это…
А бронепоезд «Козьма Минин» уже вбирает в себя новую партию вояк, чтоб выплеснуть её на блоки****, и легендарно вползает на насыпь; и «крокодилы»***** сверху бросают узкие тени; и лейтенант Живцов уже вышел в последний РД******; и задёрганная техника, подобно лошадям на наших чёрных шевронах, разнузданно мчит вояк по разрушенным улицам и уходит из под ударов фугаса…
В тот неполный год мне особенно часто снился мой готический замок с золочёными портретами величавых предков. Во сне я знаю, что это мой замок и что это мои предки. Мне кажется, что я знаю расположение комнат и что я барон…

* * *
В тот год в тесном дворике росла огромная клещевина, похожая на тропические пальмы. Времянку я, должно быть в память о замке, аристократично называл – флигелем. Сейчас её нет. На этом месте построили элитный дом с подземным гаражом и видом на набережную; но конструкция его неудачна.

2003

* Разгрузка – разгрузочный жилет; для боеприпасов, в первую очередь автоматных магазинов.
** Как тактично выражаются французы, с лёгким таким туманом.
*** Сейчас – от «возить шмар».
**** Блокпосты.
***** «Крокодилы» – вертолёты огневой поддержки Ми-24.
****** Разведдозор.

МАРШ ЕГЕРСКОГО ПОЛКА

Саня Войтов два раза чуть не убил человека. Нет, не в Чечне… про Чечню я не знаю.
Первый раз, когда он не отошёл ещё от войны и был дёрганый. Тогда Серёга Ершов, друг его, тоже из Грозного с миссией: «примите мама вашего сыночка в полной комплектации и упакованного в цинк». Да ещё и винил себя Серёга за смерть этого солдата, недоглядел…
Войтова и Ершова после университета на два года забрали в армию офицерами. У нас многим с курса повестка приходила, мне тоже, но все как-то отмазались. Жеке Исаковскому пришлось даже в аспирантуру поступить. А эти двое всегда отморозками были. Вот и командовали взводами, и как раз попали под вторую кампанию.
Ершов только в полк приехал и через два месяца в Дагестане оказался. А там… «господи святы»… «Град»* фигачит, вертушки** заходят, кто-то в отдалении пригорок штурмует, раненых тащат на носилках. Позже и сами в атаку пошли – ужас, в общем… А потом ещё ужасней – Грозный… Войтов хоть послужил с год до командировки, а Серёга сразу встрял. Солдаты его так Серёгой и называли. А чего с него взять после военной кафедры? где раз в неделю учебник по тактике переписывают в тетрадку.
Понятно, напились тогда пацаны не на шутку. Понятно, разговор вышел на бровях. И Серёга полез с кулаками – за прошлые обиды взъелся. А Войтов за табурет. И по голове Серёгу с размаху. Хорошо, вскользь пришёлся удар. И второй раз замахнулся… добить… Инна, жена, остановила – спасла Серёгу от смерти, а мужа от тюрьмы… Откуда Инка взялась только тогда? спала ведь уже в другой комнате. А вот взялась.
Второй раз, не так давно, Войтов чуть не убил человека уже осознанно, не по пьяне. Так осознанно, что и поразился, и устрашился своей решимости.
Тот вечер выдался у него боевой. Нельзя сказать, что Саня был трезвый безусловно. Это он считал себя трезвым, потому что выпил одну бутылку вина с Танюхой в баре, а до этого пиво тянул. Но что такое вино полусладкое и пиво?.. Опьянение лёгкое – это Саня не принимает во внимание. Пьянка! – это когда водка… Это уже да!.. Тогда Саня и задирист, и ходок на приключения. Тогда он морды расколачивает запросто. Если человек, допустим, в компании новый оказался, и его личность Сане не глянулась. Или девку может с табурета опрокинуть, что летит эта девка головой в мусорное ведро. Как Ленка Ноготкова… Или выгнать её из дому ночью, если говорит много, и о себе слишком высокого мнения. Саня же о слабом поле презрительного мнения, а когда выпьет – тем более.
Войтов уже не женат. Инку выгнал. Квартиру разменял и живёт один с частичными удобствами на Фестивальном. Девушек он меняет нельзя сказать чтобы как перчатки, а так, аккуратно раз в полгода. И все у него девчонки красивые, где он их берёт только?.. Но больше шести месяцев с одной не выдерживает. Потом месяца два «холостякует». Это у него самое счастливое время. Он мало пьёт, много читает умных и толстых книжек, ходит в тренажёрный зал или в бассейн. Продуктивно расходует время. Зарекается: «Всё – никаких тёлок!» Доказывает свою любимую мысль: «Мужик в России гибнет по двум причинам – бабы и водка».
В эти дни он живёт под марш Егерского полка. Под этот марш он просыпается и ложится спать. По выходным оглушает квартал при каждом перекуре. Когда, случается, идёшь к нему… это что-то!.. Нога сама рубит в такт, разбрызгивая грязь.
Очень Саня уважает марш Егерского полка, но по окончании двух месяцев идиллии ведёт под руку новую красотку, ходит с ней в гости, знакомит и представляет невестой.
Вообще, он неплохой по-своему человек, и даже душевный. Любит душу раскрывать под пивко. И мы с ним не раз беседовали. Он не то чтобы на распашку – нет… Наедине самое сокровенное вынимает из себя… Иногда загрузит так своим самокопанием – не знаешь, куда деваться… Кому сейчас легко? У каждого свои проблемы – слушаешь и поддакиваешь из вежливости.
В тот вечер Саня после кафе с Танюхой поссорился. Он начинал с ней встречаться, ещё не спал вроде даже, и поссорился в первый раз.
Татьяна красива той красотой, которую женщины называют «ничего особенного», а у мужиков слюнки текут от вожделения. Но не 6лядь в общем-то. Она хищница, в поиске, – а это немножко разные вещи… Саня с ней все шесть месяцев ругался, расставался и вновь сходился. У них нашла коса на камень. Коса – это Саня… Или наоборот.
Она мужиками-то разбалована… а тут её за дверь выставляют, обкладывают трёхэтажным и не слушают её команд «подай пилочку!». Но тянуло её к Сане, как кошку к валерьянке. Сила страсти – серьёзная штуковина!
Саня называл её Танюшкой. Это всё равно, что тигрёнка называть котёнком. Может, в целях «укрощения строптивой» это так и надо… не знаю… В отличие от него я избегаю «трудных вариантов», совсем меня стервы не радуют как-то.
От накала страсти они оба на стороне спасались. Саня её подругу Ленку Ноготкову в постель уложил, ну а сауны с девочками само собой. У Татьяны постепенно старая связь оживилась с женатым мужиком. Догадывались оба… рвало обоих от ревности… И чем больше они друг друга терзали, тем это комом накатывало, пока Войтов наконец её не ударил… Тут уже гордость победила страсть, и Таня не вернулась… как он её ни упрашивал.
В тот вечер они шли мимо цирка и договорились только до первого расставания. Войтов «как джентльмен» сопровождал Таню домой, чтобы преждевременно забыть о её существовании. Конечно, он был не в духе, а она ехидничала и старалась его подковырнуть.
Идут по Рашпилевской, цирк справа высится, тыльной стороной, место неосвещённое, просторное, со ступенями. Раздаётся крик. Женский. И возня. Впечатление – насилуют девушку.
Сане нет дела до девушек всех вместе взятых, тут и эта идёт, передёргивает и с крючка срывается, ни разу не дав… Но кураж у Сани разыгрался – взвинтила она его, да ещё пары алкогольные, какие-никакие.
– Стой тут! Пойду, поговорю.
Танюха перетрухнула, стоит, глазами блымает, а Саня пошёл. Смотрит, лежит девка, на её голове солдат сидит, как показалось Сане, что-то достать пытается, вокруг малолетки, за ноги держат. И шумят все. Саня это потом уже в памяти разбирал, а тогда он без лишних мыслей сходу солдату ногой под чёлочку.
Теперь солдат больше всех орёт и валяется на асфальте, парни расступились, девка вскочила. Сявки какие-то пропитые, несмотря на юность. И с опаской Сане объясняют, что он не того ударил. Девка плачет и тоже объясняет, что не того. А кого надо ударить – так и не ясно. Тут тётка откуда ни возьмись появляется, тоже алкогольного типа. Набрасывается на девчонку, кричит: «Ты зачем, сучка, моего мальчика!..» Девчонка в слёзы. Саня орёт:
– Так! с-валили все отсюда! – Он хотел покрепче слово ввернуть, лучше подходящее ситуации, но видит боковым зрением – Таня медленно подходит к месту происшествия.
Действительно, малолетки с тёткой и девчонкой шарахнулись к цирку (солдатик поднялся уже). По ходу продолжают выяснять отношения. Тогда Саня берёт Татьяну под руку и картинно, со словами «нам здесь больше делать нечего», спускается по ступеням.
Только они отошли чуток, подлетает с визгом машина, выскакивают менты, бегут к толпе, стопорят её и уже проверяют документы и выясняют, что им нужно выяснять. А Саня с Таней идут под руку. Короче, красиво получилось, как в кино.
И что, вы думаете, говорит ему Татьяна?.. Нет. Она не восхищается его героическим поведением… Выведав сначала, что там происходило между малолетками, она задаёт вопрос: «Зачем ты туда влез?»
Саня не ожидал такого вопроса и не догадался соврать о женских слезах: вызывающих в нём чувство немедленно стать на защиту обиженных. Он сказал правду, что задор проснулся в нём боевой… «Да ты всегда такой! у тебя характер такой! а если бы у них был нож?» и т.д. В общем, Саня был осуждён и обвинён в безрассудстве.
Вот так… оказывается – не лезь куда не следует… Саня бы и сам не влез, не всегда он и раньше влезал, – ситуация уж так сложилась. Но то, что это так и нужно, мимо проходить побыстрей, он до этого случая не догадывался.
Тем не менее они тогда помирились. И похоже, Татьяна вынуждена была его слегка зауважать. Сердцем. А так осуждала по любому поводу, критикуя за несдержанность и нервозность.
Несмотря на женскую инсинуацию, Саня собой остался доволен, Танюшке рот заткнул поцелуями, обнял, подтолкнул нежно в калитку и идёт к себе домой. Дошёл до остановки. А транспорт, конечно, кроме легкового, не ходит. В организме полёт и парение. Решил Саня тачку не ловить, а идти пешком. Час всего, а быстрым шагом – сорок минут. Свернул по Северной влево. Прохожих мало. У бара молодёжь высунулась, витрины горят, магазины не работают. И нет чтобы ему прямо идти по большой освещённой Северной, свернул на Аэродромную. Склонность у него к закоулкам, даже в кафе не любит, когда людно, и музыку официантов заставляет тише делать.
Идёт Саня мимо старого кладбища, воротник кожанки поднял от ветра. Сворачивает с Аэродромной в переулок частного сектора. Навстречу два тела из темноты… «Закурить не найдётся?» По тону ясно – совсем не закурить парни хотят. Два солдата. Откуда этих солдат в городе развелось столько?.. Один здоровый, длинный, в очках, второй маленький, типичный, навроде того, что Саня ботинком приласкал. «Нет», – отвечает Саня и мимо проходит. Длинный его за рукав и разворачивает к себе: «А может, найдётся?» Саня пятится, оценивает ситуацию – дерьмо ситуация… Нога уже обкатана – ногой в длинного. Но увернулся солдатик, нога воздух прочертила. «Ты чё конёчки разбрасываешь?»… Пятится Саня. Солдаты на него надвигаются. Лысый череп очкарика поблёскивает. И тут под забором видит Саня кусок кирпича… хороший кусок, в половину. Хватает. И такая у него решимость – влепить кирпичом в череп: «Слышишь! Щас уебу!» Не успел опомниться… видит две спины, летящие от него со скоростью стометровки. Тишина и нет никого. Повертел Саня кирпич в руке. Пошёл своей дорогой. Не сразу кирпич бросил. «Да, денёк…» – думает.
То, что солдаты на него напали, а не гражданские, это ему на руку сыграло. За два года офицерства он привык с бойцами обращаться, не боялся их и приучился бить.
Отметил тогда Саня свою готовность убить человека. Иначе бы кирпичом не вышло, и бойцы это мигом смекнули. Уже идёт Войтов и разрабатывает свои действия в случае убийства: как бы он свалил быстренько, как бы кирпич спрятал, тачку бы поймал и ехал не прямо домой, а запутывая следы.
Тане он ничего не рассказал, знал уже, какая будет реакция. Тут ему и без этого масть покатила на мордобои.
В субботу собрались они у Жеки Исаковского пить пиво. Войтов с Танюхой, Ершов, и припёрся без приглашения Вася Кириленко. Он с Жекой вместе в сельхозе преподавал и поддерживал отношения. Премерзкий тип, тоже наш однокурсник. Его никто не выносит за гонор. Кандидат наук. Умник… И стал, конечно, умничать. Не разобрался, в какую компанию попал, привык из интеллигенции кровь пить… И Саня не лыком шит, но не ему с Васей тягаться в умных темах. Забивает тот его бесцеремонно. А Саня злится. А тут ещё Васе Таня приглянулась, глазки у него блестят 6лядовито… А как иначе?.. У всех на неё такая первая реакция.
Распускает Вася перья. Договорился уже до своих несредних сексуальных возможностей и позиций любви. Это в шутку так, на острие юмора. Юморист… Танюха, конечно, ему вовсю подыгрывает, чтобы Войтова позлить… Хоть и отметил Саня взглядом кобелиным – не понравился Кириленко Татьяне, – но занервничал. Прямо говорит Васе: «Во мне, Вася, вскипает агрессия», – поосторожней, мол, сбавляй обороты… А Вася разогнался, какое там… Тут у Сани мобильник заиграл, вышел он на кухню разговаривать, там ещё покурил и подуспокоился. Что возьмёшь с придурка? – решил себя в руках держать.
Заходит Саня в комнату. И видит… Вася уже на его месте сидит, прижимается к Тане ляжкой, фотографии они в альбоме рассматривают все вместе, и он над Таней и над альбомом очень близко склоняется, а в левой руке кружку с пивом держит… Как пелена зашла на Саню от этой картины… Хватает он Кириленко рывком и с дивана. А тот не теряет достоинства, только пиво у него в кружке трясётся и выплёскивается на ковёр.
– Ты не прав! – говорит.
Вот если бы он тогда это «ты не прав» не вякнул, а помолчал, ничего бы не произошло. Уселся бы Саня возле своей законной девушки и сам бы начал фотографии рассматривать, на которых Исаковский в окружении девиц на пляже.
«Ах, я ещё и не прав!» – и нанёс Саня свою знаменитую серию ударов… Так нанёс, что от Васиного лица брызги полетели во все стороны: кровь, сопли и крошка зубная.
Самое интересное – Ершов и Жека бросились Кириленко от Сани загораживать. Жека вопит: «Как ты мог человека ударить… у меня в доме!?» Благородство в нём открылось… а сам ведь Кириленко терпеть не может. Короче, выперли Саню… И Танюха с ним не ушла, а выясняла у Ершова – всегда так Войтов себя нехорошо ведёт или не всегда?
Исаковский Васе морду отмыл, вернулся и выдал Танюхе вместе с Ершовым про Войтова гадостей… Через два дня эта троица помирилась, и Ершов говорил Войтову: «Правильно, Санёк, ты его отколбасил…», а Таня удивлялась особенностям их дружбы и впервые призадумалась о том, что кандидата в мужья надо другого потихоньку подыскивать…
Женю Исаковского зарезали в драке. Это случилось уже когда Войтов с Татьяной окончательно расстались. Саня в этой драке не участвовал, спустя месяц после похорон он пошёл в военкомат и подписал контракт: «В гробу я видел эту гражданку! Меня здесь или пырнут, или сам прибью кого-то…»
Наплевал он на свой юридический диплом, работу в Сбербанке и воюет в Чечне. Приехал сейчас в отпуск. Все говорят: дурак. И я говорю… Но почему я завидую ему?.. Завидую, и ничего не могу с собой поделать.

2005

* «Град» – реактивная система залпового огня на базе автомобиля «Урал» или ЗИЛ.
** Вертушки – вертолёты (чаще о многоцелевых Ми-8).

РАЗГОВОР ИЗ БУДУЩЕГО

– …Сын младший пришёл на дембель. Танкист. На Сахалине служил.
Можно сейчас в армии служить. На много лучше, чем раньше… У меня старший служил. В две тыщи четвёртом уволился. Недалеко здесь, в Краснодаре. Постоянно возил командиру… то водку, то гуся жаренного, то просто денег дашь. А иначе никак – сживут. А так… И в увольнение отпустят, и в хорошее место пристроил. В кинологи. Которые с собаками, знаешь?.. Тоже нормально старший отслужил. Сейчас ремонтами занялся. Хорошие деньги получает.
А теперь, представь, что в армии придумали… Военная полиция. Да ты слышал по телевизору. Да много говорили про это. Я тогда мимо ушей пропустил… Офицеры в такой же форме. При части. И строго следят именно за взяточничеством командиров. Подарки теперь ни-ни. Можно и не предлагать. В жизнь никто не возьмёт! А деньги тем более. Сразу расследование, из армии пинком под зад. И нельзя никаких должностей занимать. Ни депутатом, ни в администрации – никуда. На стройку можно. Это если не посадят ещё.
И следит ещё эта полиция, чтобы строго солдату деньги выдавали. Раньше… ещё я когда служил. Семь рублей каких-то. И то… То на краску старшина заберёт, то замполит газет выпишет. На хрена они сдались?!
Теперь, представь, сам служил-то?.. В каждой казарме, где дневальный стоит, плакат. На нём большими буквами подробно. Что и как каждому положено. Деньги там, обмундирование какое, увольнение, по нормам питания, паёк – ну всё, короче. И обязан каждый обратиться к инспектору полиции. Если что-то ему не выдали. Или офицер-там денег вымогал… Можно и прямо в прокуратуру обратиться. Тут же на плакате телефон.
Серёга, сын младший, говорит: офицеры даже от таких мер поначалу увольняться стали. Да что… У них зарплата маленькая. А так… То то, то сё скалымишь – хоть немножко разживёшься. Тоже мужиков понять можно. Семью каждому кормить хочется. Я тоже с работы тащу всё, что тащится. Тебе трубы асбестные не нужны? А что? По дешёвке?.. А потом, ты знаешь… И офицерам зарплату прибавили. И хорошо прибавили. Служат теперь. Солдатам тоже повысили немножко.
И деньги сейчас в армии у всех на карточках. Банкоматы в части. Можешь всё снимать, можешь на дембель подкопить. Насчёт того, чтобы старослужащие деньги забирали, здесь вообще строго – сразу дисбат. Да и какое… Сейчас уже ж нет этого. Год служба всего. И сержанты, все почти уже, по контракту. После школы специальной. И получают чуть не больше офицеров! Это вообще не солдаты сейчас. Не сержанты, а как-то… Унтер-офицеры называется… Но Серёга говорит – всё равно человек десять у них посадили. За разное.
Карточку если украдут – никто снять не сможет. Там код секретный. А если кто у солдата допрашивал код, он обязан обратиться к инспектору. Прямо из казармы можно позвонить. И если на карточку мало начислили – тоже сразу обязан к инспектору идти.
Вон, старшего… гоняли на работы, первый год. То к подполковнику какому-то на дачу, то в больницу, то на табачную фабрику «Филипп Моррис». При чём тут солдаты?!.. Андрей он вообще не курит у меня. Серёжка начал. Дурень… А теперь с этим строго. Запрещено. Работы только военного значения.
И ты знаешь?.. Я и в городе на солдат сейчас смотрю… Приятно посмотреть стало. Посвежели как-то. Чистые. А раньше? Одно время… Грязные, зачуханные. Кто их выпускал только таких из части?
У полиции этой очень большие полномочия… В общем, можно сейчас в армии служить… Привстань. Собираться буду. Подъезжаю.

2005

ОДНОКЛАССНИК

Артёму Бойко не требовалось утверждаться в драках, бесконечных и не слишком удачных для меня: его авторитет признавали все. Бойко хорошо учился, прыгал с парашютом, занимался боксом и ходил на непопулярную секцию бальных танцев. Высокий, черноволосый – от матери в нём было что-то армянское.
Мы жили в одной девятиэтажке на Комсомольской: он в первом подъезде, я в третьем, часто вместе ходили в школу. Сближало нас пренебрежение к общественным нагрузкам и любовь к футболу. Но мы не дружили – чужого лидерства в дружбе я не выносил.
Наш дом возвышался над халупами частного сектора, дальше, за дорогой, раскинулись совхозные сады. Когда едва созревали яблоки, мы объедались ими до отвала, а потом устраивали побоища, делились на отряды и бросались яблоками. Иногда мы нападали на совхозных пацанов. Здесь работало правило – вовремя смыться… Однажды яблоко брызгами разлетелось о мой затылок, я с лёту уткнулся в жёсткие комья земли. Артём увидел, что я упал и вернулся. Его атлетический вид и невозмутимая наглость остудили пыл шпанят. Их было человек восемь, но драка не завязалась, мы спокойно ушли.
Бойко обо всём имел собственное мнение. Как я ни противился посторонним воздействиям на свою личность, он оказывал влияние и на меня, и, когда я подумывал о поступлении в ПТУ, Артём со знанием жизни заметил: «Лучшие годы – это школа, и их нужно продлить».
Сыграл ли роль этот совет, я не помню. Возможно, сыграл. Я рос без отца, старшего брата у меня не было, а мать давно разочаровалась в моей успеваемости. В любом случае, я не стал поступать в ПТУ, а пошёл в девятый класс.
После школы Бойко поступил в военное училище. Он эффектно явился на день выпускников щёголем-курсантом в шинели фиолетового отлива, с голубыми погонами и в надвинутой «домиком» шапке. «В авиации, – заявил Бойко, – лучше служить на земле». Я не верил ему: говорили, что он собирался стать совсем не наземным техником, а морским лётчиком, но в Ейске не прошёл медкомиссию и, чтобы не загреметь в армию, подал документы в наше лётно-техническое. Зато Бойко учился на «генеральском факультете». Только после этого факультета можно сделать карьеру лётному технику, если иметь «вышку», а «в академию перспективному офицеру без проблем».
Бойко закончил училище с отличием, остался служить в городе, на аэродроме, и я невольно наблюдал его военную карьеру со стороны. Встречались мы обычно или у дома, или на остановках, по прочной детской памяти разговаривали. Говорил он только о своей службе, ничего не спрашивал, и меня это устраивало: после армии я поступил в мединститут и стеснялся своего затянувшегося студенчества.
В лейтенантских погонах Бойко заматерел, сиял как медный таз и наивно радовался службе – ведь он совершенно ничего не делает, и солдат в подчинении у него нет. Правда, он сетовал, что старлея получит только через год, потому что закончил среднее училище, трёхгодичное, и «козлы эти» ещё могут звание задержать.
Позже я наблюдал бравого старлея. В камуфляже и в синей фуражке на затылке. Его эскадрилья бомбила Чечню. Бойко с восторгом рассказывал, как отрываются от взлёток и уходят в небо загруженные бомбами самолёты. «Теперь настоящая работа!» Бойко радовался – хоть он и на аэродроме, и от Чечни далеко, но он тоже считается участником войны. Слышал ли я о Бамуте? Это они бомбили Бамут.
Постепенно Бойко стал превращаться в солидного и не очень молодого старлея с кожаной папкой в руке. Так его и не посчитали участником войны – «прокинули», и теперь выслуга не льготная, а обычная. Бойко жаловался на мизерную зарплату, на то, что не платят пайковые и могут или предложить перевестись в пехоту, или вообще сократить. Но он всё равно в армии останется – не в пехоте, конечно. На гражданке и люди какие-то не такие, и делать что-то надо, и на пенсию аж в шестьдесят лет только выйдешь.
Старлеем Бойко был долго. Курсантом я его видел один раз, раз лейтенантом, а старлеем раз пять. «Должность не позволяет… а чтоб на капитанскую скакнуть, получить звание и обратно, бабло нужно зарядить приличное»… Бойко начал заметно полнеть, обрюзг, не пил, не курил, долго не женился, жил с родителями в той же нашей девятиэтажке.
Во вторую чеченскую, не сразу, а когда война как бы закончилась, Бойко выезжал на девять месяцев в Моздок, получил боевую награду – медаль Нестерова и, наконец, звание «капитан», в возрасте уже за тридцать. И следов уверенности не было в этом толстом человеке в гражданке – никак не военном по виду. Мы взяли по бутылочке пива (в Бойко чувствовалось похмельное состояние) и беседовали до тех пор, пока к нам не подошла некрасивая женщина, схватила Бойко за руку и властно повела к подходившему троллейбусу. Женщина не сказала ни слова и посмотрела на меня презрительно.
Когда мне предложили работу в кардиологическом центре, я переехал в район ТЭЦ, в другой конец города, и мне не попадался Бойко лет десять.
Как-то зимой я в поисках заправки свернул на родную Комсомольскую. Вдоль дороги вместо халуп частного сектора высились красивые элитные дома, на этом фоне моя девятиэтажка смотрелась жалко. Там, где начинались сады, теперь сверкал сине-стеклянным фасадом торговый дом. Магазин недавно открылся, его рекламировали, а мне давно уже нужно было купить вытяжку для кухни.
Я припарковался, вышел из машины. Под вывеской «Бытовая техника» стоял Артём Бойко. В военном бушлате, оранжевом жилете, с рацией и железным свистком на шнурке он выглядел посвежевшим. Меня он узнал сразу и застенчиво оживился.
Он вышел на пенсию в сорок лет. Получил квартиру, неплохо зарабатывает – сутки через трое плюс пенсия. Только вот время долго тянется на этой стоянке. Получил ли он майора? «Получил, конечно. Да что этот майор… В армии служат для выслуги»… В кармане лётного бушлата затрещала рация: «Тридцать первый тридцатому…» Артём отжал кнопку, рация прохрипела мальчишеским голосом: «Тёма, долго тебя ждать? Обедать когда я буду?» Бойко виновато пожал плечами, протянул мне руку и пошёл менять напарника. Он смотрел под ноги и аккуратно переступал наросты грязного снега.

2004

ЗАЯ

Он растягивал удовольствие. До бесконечности. До истомы. Он смотрел в её лицо, подсвеченное неземной улыбкой. Но Инна не улыбалась. Изогнутая коброй лампа оттеняла контуры её зажмуренных век. Мягкий зеленоватый свет лился как бы изнутри. Инна обнимала его. Исчезли вереницы исковерканных и бранных слов: все «журякать», «курякать», «кулюторно», «посрать». Она была Женщиной. В этот миг. Она была его мирозданием. Она лучилась небесной чистотой. Женщина. А не продавщица из магазина «ИнКит». Ему не хотелось возвращаться из сказки.
– Мне понравилось сегодня.
– А мне нет… так, по децелу.
– Ну и вредина ты.
– Я вре-дин-ка.
– Ты врединка, маленькая и противная.
Она спит. Завтра рано на работу. Она будет носиться из подсобки в зал с пивными банками и бутылками в руках. Улыбаться. Мило улыбаться. Устало улыбаться. Называть покупателей уродами и смотреть на часы. Её время будет тянуться нескончаемо, как караван под палящим солнцем…
Дождь почти прекратился. Фонари освещают рябь луж. Троллейбус вывернул на остановку и распахнул гармошки дверей.
– Ты не догадался взять зонтик?
– Не догадался… У меня капюшон.
– А обо мне не судьба была подумать?
Неужели это конец? На крайний букет она сказала: «Как всегда». Как всегда… Он давно уже не дарит цветы. Она этого не заметила…
– Ну, подожди… так сразу… может покурякаем?
– Раздевайся. Потом…
Свет лампы, отражаясь зелёным от занавески, окутал потные тела. Сегодня он зверь. Сегодня его тело терзает врага, опустошает и бьёт. Инна кричит, вьётся в судороге. Сегодня было хорошо. Он проваливается в сон. Мимо проносятся полчища всадников, боевые римские колесницы… Без звука. Как в немом кино. Обезумевшие в злобе центурии врубаются и рубят. Страх и боль раздирает пасти людей и лошадей. Блеск стали. Слепящий пронзительный блеск…
– Что с тобой?
– …Что?
– Тебе опять снилась война?
– Война… Спи. Всё хорошо, милая…
Она красива. Она умна и дика. Каждое пятое её слово – «отстой». Она любит его, но любит как самца. Любит, и не подпускает близко.
– Господи… как мне хорошо с тобой… какой кайф… зая, если я тебе скажу, ты не начнёшь специально это делать?
– Скажи, милая.
– Мне так нравится когда ты мне дышишь в ухо. В эти моменты… иногда бывают. Мне так почему-то прикольно… твоё горячее дыхание, оно такое тёплое.
Инна легко смеётся и усыпает, ей завтра к семи – пересменка. «Спи моя хорошая»…
Она в красном халатике. Она пьяна. Он приподнимает коротенькие полы, сдвигает полоску трусов к ноге. Инна опёрлась руками о раковину. Недопитая бутылка скачет по столу. Инну рвёт над раковиной в такт его движений. В треснутое стекло барабанит дождь…
«Я сделался придатком, обслугой – обслугой для разъевшейся плотоядной сучки. Воля растоптана желанием. Поймали и бросили в сковородку, как леща. Раб, паж, лох. У меня нет имени. Я зая… зая с маленькой буквы, дрожащий от страха не угодить, потерять. К чёрту!»
Первый трамвай везёт его по чёрному утру. Нахохлившиеся пассажиры отходят ото сна. Кондукторша морщится от протянутого удостоверения. Пусть морщится…
Унылые серые дни. Инна давно не звонит первая. Она приходит всё реже. Ночь. Его ласки усыпляют её. Она спит… «Будешь трахать – не буди» – сказка навсегда становится анекдотом.
Утром её будит не запах горячего кофе, а электрический свет. Контраст разит. Инна в растерянности. Он молчит. Он молча гладит рубашку. «Да… куда-то ему сегодня нужно идти, он говорил… Куда же ему нужно идти?..» Инна заправила постель.
– Ну и?!.. как это понимать?!
– Что понимать?
– Твоё поведение?
– А твоё?
– А что моё? Всё нормально.
– Всё нормально?.. Значит, я ошибся. Я принял тебя за другую…
«Ramstein»*. Китель с наградами. Бутылка водки. Рюмка до краёв. Сигарета. К чёрту побрякушки! Китель в стену… Только там. Неужели только там? Неужели… А здесь – одиночество. Здесь – тоска.

2004–2005

* Музыка группы «Ramstein».

МАРГАРИТА

Её имя вычурно и несчастно, поэтично и бесполезно – её зовут Маргарита. Она как волна покачивает бёдрами и садится рядом, смеётся мне и не видит Славика. А потом он берёт её за руку с короткими пальцами и уводит домой. Они живут вместе.
Короткие пальцы говорят мне об отсутствии воображения. Но я не думаю о них, я поглощён и как тонкий ценитель наслаждаюсь линиями цветка. Мар-га-ри-та… Тугой бутон раскрывается в моём воображении.
Коварный вопрос: «А вдруг это мы?» – мягким светом затмил мой рассудок.
А вдруг это мы?! – предназначенные друг другу провидением!
И вот, по нелепой случайности, с ней рядом этот зануда в очках и мой друг. Я наивен. Я верю в любовь и дружбу. Я перед глупой дилеммой.
Ветер гулко играл ободранными ветками на аллее – старинными ветками, знавшими всё. Шпиль исчез в снежной измороси, мы бредём и ёжимся в белых иглах. Славик увлечён. Он жестикулирует: он женится на ней, ведь одна женщина не хуже другой, а ему нужна семья как комфорт и сын как смысл семьи. Мы заходим в пиццерию и утоляем голод. Он откусывает пиццу маленькими кусочками и не замечает толчею. Я не замечаю его жизненный план.
Бесконечный дождь уже наполнил печалью моё одиночество. Скамейки и ограды ещё блестят, но дождь уже замер в лужах, и только с крыш сыплются прозрачные капли. Я иду к ней.
Я говорю ей: «Это мы». Я погружаю её в нашу сказку. Я пью вино из хрустального фужера и плыву в голубой реке иллюзий. Она смеётся глазами.
Нет. Это – не мы. Я знал об этом раньше, чем сказал свои слова. Я наивный мечтатель, а она Маргарита без воображения. А быть Маргаритой без воображения невыносимо скучно.

2003

СЕРАЯ НОЧЬ

Она ушла.
Сначала она билась в дверь и стучалась в окно. На верхних этажах то зажигался, то гас свет. Вьюжная морозная мгла вспыхивала и блекла. Он не слышал её, и она ушла, просто растворившись во тьме, потому что она сама была тьмой.
Больше никто и никогда не отогревал его мысли дыханием мириад звёзд и не делился силой космического времени. Света стало больше, но он был пуст, светил рассеянно и холодно.
Бессознательно они стремились навстречу друг другу. В те редкие мгновения, когда они приближались, их манило и волновало мягкое небесное свечение. В их соединении заключалась вся прелесть мироздания, весь его смысл и тайна. Раз встретившись, они до последнего хрупкого лучика, до последнего дыхания ветра были бы вместе.
Но неимоверно трудно пройти через всё ненужное, выдуманное маленькими человечками, щёлкающими то и дело пластмассовыми выключателями, превратившими пламя в спиральку под стеклянным колпаком, а ночь в суетный сумрак.
И трудно достучаться, ведь лампочный свет уже не тот яркий пламенный свет, а ночь уже не черна. Она серая.

2003

ДЕТСКИЕ СКАЗКИ-СТРАШИЛКИ

ЧЁРНЫЙ ВОЛШЕБНИК

В чёрном, чёрном лесу, за чёрным болотом, засасывающим людей и бедных лосей, в чёрном жилище, жил чёрный волшебник. Он имел чёрную волшебную палочку СМЕРТИ. И когда он дотрагивался этой палочкой до птичек, птички падали замертво, и он ел их своими чёрными зубами, разгрызая маленькие несчастные тельца. Но однажды волшебнику стало не хватать птичек, и он, перейдя через чёрное болото по только ему известной чёрной тропинке, вышел из стоявшего чёрной стеной леса. На деревьях этого мёртвого леса не было листвы. Чёрный волшебник направлялся в деревню, в которой жила бабушка. Он зашёл в покосившийся, чёрный от времени дом и увидел ветхую старушку в чёрном платке. Глазницы на её высохшем лице напоминали чёрные дыры глазниц черепа. Волшебник дотронулся до бедной старушки чёрной палочкой смерти, и старушка упала замертво. Злодей взвалил её на спину и понёс в свой чёрный лес, но на уползающей в лес извилистой чёрной дороге, подняв свои чёрные глаза, он увидел большого чёрного коня, и (о, ужас!) на коне сидел Илья Муромец. Чёрный волшебник тут же схватился за свою чёрную палочку смерти, но Илья Муромец БАЦ ему по голове палицей. Волшебник закончил свою жизнь так отвратно.

2002

КРАСНЫЙ ПАЛАЧ

В старом городе, с покрытыми красной черепицей высокими крышами, жил красный палач. Лицо своё он закрывал красным колпаком с прорезями для глаз. Каждый день он убивал по двадцать человек, и поэтому его руки были красного цвета от крови. Крови было так много, что красный палач не мог отмыть свои красные руки. Он казнил свои жертвы и наслаждался их беспомощностью и страхом. Но однажды когда он отсёк голову, и голова покатилась по красной от крови булыжной мостовой, он услышал голос: «Ты не убил меня!» Голова остановилась и налитыми кровью жуткими глазами смотрела в лицо красному палачу. Красный палач содрогнулся, он поднял голову за волосы, и голова сказала: «Я убью тебя! Я каждый день буду приходить к тебе ночью в твоём кровавом сне».
После этого каждую ночь голова приходила к нему, и красный палач вскакивал от терзающего его ужаса. Однажды утром после бессонной ночи он взял свою бритву, но в дверь постучали. На пороге стояла СМЕРТЬ. Она была в большом красном балахоне. Палач замахнулся на неё бритвой.
– ХА, ХА, ХА, – засмеялась смерть. А красный палач полоснул себя по горлу бритвой, и красная кровь залила его беспощадные сны.

2002

ТОСТ

Высоко на горе, где бежит быстрая речка Хул-Хулау, жил джигит. И была у него девушка. Один раз джигит очень сильно разозлился на девушку и забросил её далеко с горы. Опечалился джигит и пошёл искать девушку с одной стороны горы. Посмотрел: «Где девушка?» Нет девушка. Посмотрел с другой стороны горы: «Где девушка?» Нет девушка. Посмотрел с третьей стороны горы… Нет девушка. На четвёртую даже ходить не стал – нет девушка.
Так випьем за тех девушек, которых не сбрасывают с горы!

2007

ПРИМЕЧАНИЯ ИЗДАТЕЛЯ

Своя позиция
Авторская датировка: 26–31 января 2003 («Своя позиция»), Екатеринодар; работа с текстом, редактура: 6 ноября 2006, Е., 2011 («На гауптвахте»), 2013, 26 ноября 2013, 5 июля 2015 («Своя позиция»), СПб.
Публикации: Дружба народов. 2004. № 4; Чеченские рассказы. М.: Литературная Россия, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011 («На гауптвахте»).

Необыкновенный студент
11–27 марта 2004, Е., 2008, СПб.
Новый мир. 2005. № 3; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

Звёздный час Луноходова
7–10 октября 2005, Е., 2008, 2011, 2013, 8 июля 2015, СПб.
Урал. 2008. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

Хорошо быть Захаровым
10–11 октября 2005 («Хорошо быть Захаровым»), Е.; 2008, 2011 («Хорошо быть Кудиновым»), 2013, 8 июля 2015 («Хорошо быть Захаровым»), СПб.
Урал. 2008. № 4; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011 («Хорошо быть Кудиновым»).

Квизин
23–27 ноября 2004, Е.; 2 марта 2005, Е., 2005, 2011, 6-8, 11 ноября, 8, 12-13 декабря 2013, 8 июля 2015, СПб.
Дружба народов. 2005. № 7; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008; Предатель. Уфа: Вагант, 2011.

Как туберкулёз погубил Петра Романовича
25 ноября 2002, Е.; 7 декабря 2002, 8 января 2003, 15 сентября 2004 («Как туберкулёз погубил Петра Романовича»), 7 января, 31 октября – 2 ноября 2005, Е., 24 ноября 2007, 3 февраля 2011, 11–16 ноября 2013 («Случай в троллейбусе»), 9 июля 2015 («Как туберкулёз погубил Петра Романовича»), СПб.
Дружба народов. 2005. № 7 («Как туберкулёз погубил Петра Романовича»); Чеченские рассказы, М.: ЛР, 2008 («Случай в троллейбусе»).

Дорога сворачивала
12–13, 19 июня – 27 июля 2003, Е.; 2008, 5 ноября 2009, 22 июня, 23 декабря 2010, 21, 24, 29 января 2011 («Дорога сворачивала»), 15 («Письма в Америку»), 24 ноября 2013 («Электронные письма»), 12 июля 2015 («Дорога сворачивала»), СПб.
Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Дорога сворачивала»).

Рассказ деда Мити о войне
12–13 июля 2008 («Рассказ деда Миши о войне»), СПб.; 22 июля 2014 («Рассказ деда Мити о войне»), СПб.
Вошёл в повесть «Эльвира».

Кто такие шмаравозники?
3–13 июля, 2 августа – 3 сентября 2003 («Кто такие шмаравозники»?), Е.; 29 ноября 2004 («Кто такие шмаровозники»?), Е., 5 января, 29 мая, 2 июня, 1 августа 2005 («Кто такие шмаравозники»?), Е., 2008 («Кто такие шмаравозники»), 2011 («Во флигеле»), октябрь, 8–9 («Кто такие шмаравозники?»), 15 ноября («Во флигеле»), 19 ноября («Гости»), 25 ноября («Сантуций, Костя и женщины»), 20 декабря («Во флигеле») 2013, 11 июля 2015 («Кто такие шмаравозники»?), СПб.
Литературная Россия. 2004. № 2–3 («Кто такие шмаровозники»? – название искажено редакцией), Дружба народов. 2005. № 4 («Кто такие шмаравозники»?); Луч. 2006. № 1–2 («В тот год» – журнал «Луч» (Ижевск) украл рассказ, самовольно переделал и переименовал); Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Кто такие шмаравозники»); Предатель. Уфа: Вагант, 2011 («Во флигеле»).

Марш Егерского полка
26 января, 18 февраля (рабочая версия – «Бобрыкин») – 2 марта 2005 («Марш Преображенского полка»), Е.; 11–14 марта, 15 апреля, 8 июня, 6 июля 2005 («Марш Преображенского полка»), Е., 2008 («Марш Егерского полка»), 14 ноября 2013, СПб.
Новый мир. 2006. № 2 («Марш Преображенского полка»); Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Марш Егерского полка»); Предатель. Уфа: Вагант, 2011 («Марш Егерского полка»).

Разговор из будущего
Май 2005, Е. («Разговоры из будущего»); 1 ноября 2005, Е., 2008 («Разговор в поезде»), 14 июля 2015 («Разговор из будущего»), СПб.
Дружба народов. 2005. № 7 («Разговоры из будущего»); Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008 («Разговор в поезде»).

Одноклассник
23 февраля (рабочее название – «Саня Плотников») – 25 марта 2004, Е.; 15 сентября 2004, 2 июня 2005, 26 февраля 2006, 21 января 2007, Е., 5 ноября 2013, 16 июля 2015, СПб.
Новый мир. 2005. № 3; Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

Зая
3 июля 2004 (первый вариант «Практика любви»), 27 июля 2005 («Зайчик») Е.; 14 августа («Зая»), 7 («Зая»), 24 («Наброски страсти») октября 2005, 2006 («Зая»), Е., 22 июня («Тоска»), 23 декабря 2010 («Тоска»), 20–21 июля 2015 («Зая»), СПб.
Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

Маргарита
28–30 июня 2003 (первый вариант «Принцесса»), 1, 9, 12 («Петербургский вечер»), Е.; 26 июля, 13 сентября («Adultere») 2003, 1 апреля 2005, Е., 2008 («Маргарита»), 17 июля 2015, СПб.
Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

Серая ночь
11–13 февраля 2003, Е.
Чеченские рассказы. М.: ЛР, 2008.

Чёрный волшебник
11 августа 2002 («Чёрная сказка»), Е.; 30 апреля 2003 («Чёрный волшебник»), Е., 18 июля 2015, СПб.

Красный палач
Август 2002 (после 11 августа), Е.; 19 июля 2015, СПб.

Тост
21 декабря 2007, СПб.; 19 июля 2015, СПб.

____________________________________________________________
Mosquito Languages & Communications. Graz, Osterreich, 2015.
Компьютерный дизайн Эдит Подховник
http://mosquitointernational.wordpress.com

© Copyright: Александр Карасёв, 2015
Свидетельство о публикации №215072100281

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

In Archive
%d такие блоггеры, как: